— А кто должен говорить?
Я не нашёл ответа. Егор всегда становился командиром, когда ситуация выходила из-под контроля. Не потому, что рвался к власти, а потому, что кто-то должен, и он знал, что справится лучше других. В армии он усвоил простую вещь: паника убивает быстрее пули. И сейчас он делал то, что умел лучше всего: ставил задачу, определял приоритеты, отсекал лишнее.
Я поймал себя на странном ощущении. Отстранённости. Как будто всё происходящее случалось не со мной, а с кем-то другим, а я наблюдал со стороны, сквозь толстое стекло. Звуки приходили чуть приглушёнными, краски казались чуть бледнее, время текло чуть медленнее. Я знал это состояние. Психологи называют его диссоциацией, защитная реакция психики, когда реальность оказывается слишком тяжёлой, чтобы принять её целиком. Мозг отодвигает её на расстояние вытянутой руки и говорит: «Смотри, но не трогай. Пока не трогай».
«Аня».
Мысль о ней прорвала стеклянную стену, как камень. Аня. Сокольники. Пятый этаж. Футляр со скрипкой на стуле. Чакона Баха. «Хочу тебе сыграть при встрече».
Где она сейчас? Если удар пришёлся по центру, то Сокольники далеко, километров пять, может шесть. Но далеко ли это для ядерного оружия? Я не знал. Не имел представления. Всё, что я знал о ядерных ударах, сводилось к школьным урокам ОБЖ, которые казались анахронизмом, реликтом холодной войны, таким же мёртвым, как газета «Правда» от шестьдесят второго года, которая лежала на столе в кабинете за стеной.
Только газета ожила. Кризис, которого не случилось тогда, случился сейчас. И я сидел в бункере, построенном для того кризиса, во время этого.
Мама. Медведково. Десятый этаж. Далеко от центра, двенадцать километров, может, больше. Панельный дом. Окна на юг. Если вспышка…
Я закрыл глаза и сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль маленькая, острая, реальная. Она вернула меня. Стеклянная стена встала на место.
— Егор, — проговорил я. — Мы не можем тут просто сидеть.
— Я знаю.
— Надо идти к метро. К станции. Если что-то произошло наверху, люди побегут в метро. Там должна быть информация. Хоть какая-то.
— Я об этом думаю.
— И?
— И я думаю, что ты прав. Но сначала хочу проверить фон в тоннеле наверху. Если он вырос, идти придётся по нижнему горизонту. По коллектору. Дальше, дольше, но безопаснее.
Он замолчал. Потом добавил, тише:
— И если наверху действительно то, что мы думаем, станция метро глубокого заложения, единственное место, где можно переждать. «Чистые пруды», глубина тридцать пять метров. «Лубянка», двадцать четыре. Лучше на «Чистые».
— Тогда пойдём.
— Пойдём, — согласился он. — Тань, ты как?
Таня сидела, обхватив колени руками. Её фонарь светил в стену, высвечивая фрагмент мозаики, синие и золотые осколки, сложенные в подобие звезды. Она подняла голову.
— Нормально, наверное, — произнесла она, и голос не дрогнул. — Идём.
Мы выбрались из мозаичного помещения. Прошли насосную. Вышли в зал с арочным потолком. Егор свернул не к лестнице наверх, а в противоположную сторону, в широкий коридор, который мы раньше не исследовали.
— Этот коллектор должен идти параллельно тоннелю метро, — пояснил он на ходу. — По схеме, он соединяется с коммуникациями станции «Чистые пруды» где-то в районе вентиляционного узла. Если повезёт, выйдем прямо к станции, не поднимаясь на уровень путей.
Коридор оказался уже тот, по которым мы ходили раньше. Потолок низкий, стены сырые, под ногами вода, в некоторых местах по щиколотку. Трубы теплоснабжения тянулись вдоль правой стены, и от них шёл жар, ощутимый даже через одежду. Кабели на левой стене выглядели новее, чем те, что мы видели в верхнем коллекторе. Изоляция целая, крепления блестят.
Мы шли быстро. Не бежали, Егор не позволял бежать под землёй, слишком велик риск споткнуться, упасть, что-нибудь себе сломать. Но шаг выдерживал энергичный, и я чувствовал, как пульс ускоряется. Не от нагрузки, а от чего-то другого. От понимания, что наверху случилось нечто необратимое, страшное, и что каждая минута здесь, в безопасности, означает минуту неведения о тех, кто остался на поверхности.
Коридор сделал поворот. Потом ещё один. Потом разветвился, и Егор остановился, сверяясь со схемой. Я стоял рядом и смотрел на линии, нарисованные карандашом на мятом листе бумаги, и думал о том, что жизнь свелась к этому клочку бумаги, к этим карандашным линиям, к знаниям одного человека о лабиринте под городом.