— Где ты здесь найдёшь патроны.
Они постояли так минуту, вдыхая тяжёлый, застоявшийся воздух, который отдавал кислым привкусом металла и чем-то неуловимо органическим. В метро часто пахло смертью, но раньше эта смерть была законсервирована под слоями мрамора и кафеля, а теперь она вылезла наружу, пропитав собой каждую щель.
— Слышишь? — спросил Крот, едва шевеля губами.
Жила затаил дыхание. В ушах звенело от тишины, но сквозь этот звон пробивался тонкий, едва различимый скрежет. Будто кто-то очень маленький и очень настойчивый грыз железную жилу где-то глубоко в стене.
— Крысы, — выдохнул Жила, чувствуя, как на загривке шевельнулись волосы.
— Если бы крысы. Крысы сейчас сытые, им незачем железо грызть. Это тюбинги ведут себя так. Бетон устал нас держать.
Темнота в московском метро не похожа ни на какую другую. Она обладает почти физической плотностью, массой и осязаемой текстурой. Она давит на глаза, на уши, на кожу, забивается в ноздри вместе с запахом бетонной крошки и застарелого машинного масла. Обволакивает тело, словно холодная вода в заброшенном бассейне, и ты постепенно перестаёшь ощущать границы собственного тела. Наступает момент, когда ты уже не знаешь, где заканчиваются кончики твоих пальцев и начинается абсолютная пустота. Жила привык к этому чувству за годы вылазок, но привычка никогда не означала дружбу. Темнота оставалась для него противником, которого он уважал и никогда не недооценивал, зная, что она умеет прятать в своих складках не только физические препятствия, но и само безумие.
Каждый шаг давался с трудом. Подошвы берцев липли к густой маслянистой жиже, которая скопилась между шпалами. Жила старался не наступать на сами шпалы, так как старое дерево, пропитанное, могло оказаться предательски скользким или вовсе трухлявым. Он двигался по рельсу, балансируя телом, чувствуя, как лямки рюкзака врезаются в плечи через тонкую ткань майки и плотный воротник куртки.
— Ногу не подверни, — снова возник за спиной товарищ.
Его дыхание было ровным, почти механическим.
— Не учи отца делать детей, — огрызнулся Жила без злости.
— Я не учу, я констатирую, если ты здесь завалишься, я тебя не потащу, просто пристрелю из жалости и заберу твой фонарь.
— Добрый ты человек, Крот, за это тебя и ценят в узких кругах.
Они продвинулись ещё на сотню метров. Свет фонаря выхватил из темноты старый путевой ящик, раскуроченный, с вырванными кишками медных проводов. Изоляция висела длинными серыми полосами, напоминающими лохмотья кожи на обгоревшем теле. Кто-то пытался добыть здесь медь. Он действовал грубо, ломом или топором, оставив на бетоне глубокие зазубрины.
Крот с остальной группой теперь шёл в трёх шагах позади, бесшумно, как и положено замыкающему. Его фонарь, налобный, закреплённый ремешком поверх вязаной шапки, освещал потолок туннеля косым лучом. Крот ходил, чуть наклонив голову вперёд, и луч бежал по рельсам, по шпалам, высвечивая каждую неровность, каждую лужу, каждый камешек. Профессиональная привычка, что замыкающий смотрит под ноги, ведущий смотрит вперёд, а середина просто двигается.
Они шли молча. Разговаривать в перегоне незачем, так как голос разносится эхом на сотни метров, предупреждая о приближении любого, кто слушает. А слушать теперь могли многие. Метро перестало быть необитаемым. Десятки, может тысячи людей расползлись по туннелям, станциям, техническим помещениям, вентиляционным камерам. Кто-то спасался от радиации на поверхности, кто-то прятался от других людей, кто-то просто потерялся в бетонном лабиринте и не мог найти выход. Московское метро, более шестисот километров путей, превратилось в подземный город, хаотичный, неуправляемый, опасный.
Жила остановился. Поднял руку. Крот с отрядом мгновенно замер.
Тишина. Нет, не полная. Где-то далеко впереди, на пределе слышимости, капала вода. Ритмично, монотонно. Кап, пауза, кап, пауза. Самый обычный звук. Нормальный. Ничего подозрительного.
Жила двинулся дальше. Перегон тянулся прямо, без поворотов, без ответвлений. Серая ветка, глубокого заложения, между «Серпуховской» и «Тульской». Или уже ближе к «Нагатинской»? Жила считал шаги, но сбился. Слишком устал, слишком мало спал за последние дни. Голова работала на минимальных оборотах, как двигатель на холостом ходу, и привычная точность навигации размывалась на краях, как рисунок в запотевшем зеркале.