Он достал дозиметр. Экран мигнул зеленоватым. Ноль-два миллизиверта в час. Норма для глубоких станций, удалённых от эпицентра. Убрал прибор, застегнул нагрудный карман.
На поясе, в жёсткой кожаной кобуре, находился пистолет. ПМ, Макаров, выданный майором Богдановым семь дней назад, когда Жила и Крот вернулись в Москву с первым отрядом. Две обоймы, шестнадцать патронов. У Крота такой же, в набедренной кобуре.
Жила не любил огнестрел. Под землёй выстрел, это не просто звук, это катастрофа. Оглушающий грохот, многократно усиленный бетонными стенами. Рикошет в замкнутом пространстве, вспышка, выжигающая привыкшие к темноте глаза. Стрелять в туннеле, всё равно что бросать гранату в комнате, где стоишь сам. Но Богданов настоял, что «Там внизу уже не только заблудившиеся бабушки. Берите." И Жила взял, потому что Богданов знал, о чём говорил.
Три ходки они уже сделали. Три спуска в подземку, три выхода на поверхность. Первая ходка. Ранее вывели тридцать семь человек со станции «Тёплый Стан», через коллекторы к вентиляционной шахте у МКАД. Вторая ходка, восемнадцать человек с «Нахимовского проспекта», по перегонам серой ветки до «Пражской», а оттуда наверх. Третья, сорок два человека с «Чертановской». Довольно большая группа, медленная, с детьми, со стариками. Тащили их двенадцать часов. Крот нёс на спине шестилетнего мальчишку последние три километра, потому что ребёнок перестал идти. Он просто сел на рельсы и замолчал.
Каждая ходка забирала силы, которые не восстанавливались. Спали урывками, по два-три часа, на станциях, на полу технических помещений, прислонившись к стене в вентиляционных камерах. Ели то, что выдавали военные. Различные сухпайки, консервы, галеты. Пили воду из фляг, набранных на поверхности. Подземную воду Жила пить запрещал категорически. Фильтрация через грунт не гарантировала отсутствие радиоактивных частиц, а технические коммуникации метро, несущие воду для охлаждения и промывки, могли содержать что угодно.
Сейчас они шли на четвёртую ходку. Цель: станция «Серпуховская», где, по информации от людей, выведенных в прошлый раз, скопилось около ста пятидесяти человек. Среди них раненые, больные, дети. Продовольствие заканчивалось. Вода из технических кранов шла с перебоями, и кто-то из оставшихся начинал пить её, несмотря на предупреждения.
Жила прибавил шаг. Рельсы под берцами отдавали мерным лязгом, шпалы чередовались привычным ритмом. Рядом, на стене, тянулся кабельный короб, массивный, стальной, закрытый крышками. Над ним, через равные промежутки, тусклые плафоны аварийного освещения. Мёртвые. Генераторы на этом участке отключились три дня назад, и свет ушёл окончательно.
Впереди мелькнуло что-то. Жила остановился, направил луч. Стена перегона, кабельный короб, ниша с пожарным краном. В нише, на полу, лежал пустой рюкзак. Раскрытый, вывернутый наизнанку. Рядом пустая бутылка из-под воды, обёртка от шоколадного батончика, пара грязных носков. Кто-то останавливался здесь, ел, переодевался. Или кого-то обчистили.
Крот подошёл, посветил.
— Свежее, — проговорил он. — Сутки, не больше. Носки ещё влажные.
— Угу, — отозвался Жила.
Они переглянулись. Не нужно объяснять, что в подземке появились те, кто не ищет выход, а использует туннели как охотничьи угодья. Крысы. Двуногие крысы, обирающие мертвецов и живых. Жила сталкивался с ними на второй ходке. Трое мужиков в туннеле между «Нахимовским» и «Нагорной», с арматурой и ножами, пытавшиеся отобрать рюкзак у женщины, которую они вели к выходу. Жила тогда не стрелял. Достал Макаров, передёрнул затвор, и звук взведённого пистолета в тишине перегона подействовал лучше выстрела. Мужики растворились в темноте, как тараканы.
— Идём дальше? — спросила медик Наташа.
— Двинули, — кивнул Жила.
Они прошли ещё километр. Перегон принялся поворачивать. Плавная кривая, характерная для глубоких участков московского метро. Стены сузились, потолок опустился. Жила привычно пригнулся, хотя до свода оставалось ещё полметра. Инстинкт. Чем ниже голова, тем меньше цель.
За поворотом открылась прямая. И в конце прямой, далеко, едва различимо, теплилось пятнышко света. Рыжеватое, неровное. Огонь. Кто-то жёг костёр на станции.
Жила выключил фонарь. Остальные, за спиной, сделали то же. Темнота сомкнулась, и теперь единственным ориентиром осталось далёкое рыжее пятно.
— Серпуховская, — тихо произнёс Жила.
— Угу.
— Идём тихо. Слушаем.