Он отвернулся.
— Вода?
— Закончилась два дня назад. Технические краны перестали давать. Кто-то пытался собирать конденсат со стен, но толку мало. Дети обезвожены. Старики тоже.
— Еда?
— Остатки. Пара банок консервов, сухари для пиво. На полторы сотни человек. Делим по ложке.
Жила стянул рюкзак. Раскрыл, достал шесть полуторалитровых бутылок воды. Тушонка, четыре штуки. Сухпайки, восемь комплектов. Галеты, три пачки. Мало. Катастрофически мало на сто шестьдесят два человека. Но для начала хоть что-то.
— Раздайте, — произнёс он, выкладывая всё на пол. — Детям в первую очередь.
Худой посмотрел на воду. Его лицо дрогнуло, и на секунду из-под маски недоверия и жёсткости проступило что-то другое, человеческое, надломленное. Он взял бутылку, прижал к груди, как ребёнка.
— Спасибо, — выдохнул он. — Господи. Спасибо.
Крот молча снял свой рюкзак и выложил вторую партию. Ещё четыре бутылки, три сухпайка, пачку активированного угля, бинты, йод.
— Медикаменты кому-то нужны? — спросил он.
— Всем, — ответил худой. — Но больше всего, антибиотики. У нас трое с воспалением лёгких. Кашляют кровью.
Крот покачал головой.
— Антибиотиков нет. Не дали.
— Тогда хотя бы жаропонижающее.
Крот порылся в кармане, достал пачку парацетамола.
— Последняя.
Худой забрал, сунул в карман пуховика. Потом повернулся и пошёл вглубь станции, раздавая воду. Жила видел, как люди тянулись к бутылкам руками, как дети пили, захлёбываясь, как женщина, сидевшая у колонны, прижала бутылку к губам и пила долго, жадно, закрыв глаза, и по её щекам текли слёзы, смешиваясь с водой.
Подготовка затянулась. Люди, услышав о возможности спасения, начали просыпаться, если это полузабытье можно было назвать сном. Станция наполнилась шорохами, стонами и всхлипами.
— Куда мы пойдём? — спросила старушка в вязаном берете, цепляясь за рукав Жилы. — Там, наверху, есть небо? Скажите, сынок, небо ещё осталось?
Жила посмотрел на её дрожащие губы, на бледную сетку морщин, забитых пылью.
— Осталось, мать. Серое только, но небо. Солнце иногда проглядывает.
— А хлеб? Хлеб там дают?
— Дают, — соврал диггер, зная, что сухари из пайка Богданова это лучшее, на что они могут рассчитывать. — Горячий, с коркой.
Старушка мелко перекрестилась и отошла, бормоча что-то под нос. К Жиле подошёл Палыч. Он проверил магазин автомата, аккуратно постучав им о ладонь.
— Слышь, Жила, — понизил вояка голос. — Нас слишком мало, если они толпой попрут. Ты видел того типа у колонны? С заточкой. Он на твой рюкзак так смотрит, будто там золото.
— Видел. Будет дергаться, бей прикладом. Стрелять не вздумай, тут эхо такое, что у всех перепонки лопнут.
— Я знаю, не первый раз в тоннеле. Просто предупреждаю. Люди здесь на грани. Один неверный жест, и начнётся свалка.
Наташа тем временем осматривала детей. Она приседала на корточки перед каждым, проверяла зрачки, слушала дыхание. Жила видел, как она отдала леденец маленькой девочке с огромными, испуганными глазами. Девочка взяла конфету медленно, не веря своему счастью, и тут же спрятала её в кулачок, оглядываясь по сторонам.
— Всё, — подошла к Жиле медик, вытирая руки влажной салфеткой, которая тут же стала черной. — Я отобрала тех, кто точно дойдет. У двоих температура под сорок, я вколола остатки жаропонижающего, но это мертвому припарка. Если не вынесем их сейчас, завтра выносить будет некого.
— Значит, берем их, — отрезал Жила. — Палыч, Тёма, поможете нести. Сделаем носилки из курток.
— Ты с ума сошел?
Тёма округлил глаза.
— Мы же тогда медленно пойдем! Если в туннеле кто-то нападет, мы даже автоматы вскинуть не успеем.
— Успеем, Тёма. Если мы их здесь оставим, зачем мы вообще сюда пришли? Чтобы просто прогуляться по метро?
Солдат хотел что-то возразить, но встретился взглядом с Кротом и сразу прикусил язык.
— Ладно. Понесут другие. Вон, мужиков хватает у них.
Жила отвернулся. Потом сел на край платформы, свесив ноги к путям. Достал из кармана сухарь, разломил пополам. Одну половину протянул Кроту. Тот взял, кивнул. Они жевали молча, глядя в темноту перегона.