На поверхности их встретили двое бойцов от Богданова. Помогали выбираться, вели к грузовикам. Люди шли, щурясь от серого света, вдыхая морозный воздух, и по их лицам текли слёзы, бессознательные, непроизвольные, как конденсат на стёклах.
Жила стоял у люка и считал головы. Шестьдесят восемь с «Серпуховской», четверо с «Нагатинской». Семьдесят два. Один умерший, но и одного человека подобрали в подземки. Все.
Он закрыл люк. Сел на чугунную крышку. Закрыл глаза.
— Лёх, — тронул его за плечо Крот. — Грузовики ждут.
— Минуту.
Он сидел на люке, и мороз кусал лицо, и серое небо давило сверху, и далёкое зарево московских пожаров мерцало на горизонте, спустя две недели. Четвёртая ходка. Сто семьдесят два человека, выведенных за четыре спуска. Достаточно? Нет. Ничего не достаточно, пока внизу остаются живые.
Он открыл глаза. Встал.
— Минута прошла, — сказал Крот.
— Угу. Поехали. А завтра обратно.
***
«Обратно» наступило не завтра, а через два дня. Богданов задержал их на базе, приказав отдыхать. «Не приказ, а просьба,« — сказал он, но тон его голоса не оставлял пространства для интерпретаций. Жила подчинился, потому что тело само сказало то, что голова отказывалась признавать: он измотан. Не просто устал, а измотан до предела, до того рубежа, за которым начинаются ошибки, и ошибки в подземке убивают.
Два дня на базе. Казарма, койка с матрасом, подушка, одеяло. Еда, горячая, из полевой кухни. Каша, тушёнка, хлеб, чай. Сон, глубокий, провальный, без снов, без просыпаний. Двенадцать часов в первый день, десять во второй. Тело восстанавливалось, как механизм, в который залили свежее масло, медленно, со скрипом, но верно.
Крот спал ещё больше. Жила просыпался и видел его на соседней койке. Товарищ лежит на спине, рот открыт, храпит тихо, ровно, как сурок. Крот умел спать, как умел дышать, ходить и замыкать колонну, профессионально, полностью, без остатка.
На второй вечер Жила сидел на крыльце казармы и курил. Сигареты кончились, курил самокрутку из махорки, которую дал Палыч. Горько, жёстко, продирает горло до слёз. Зато согревает.
Крот вышел, сел рядом. Молча сидели минут пять. Потом Крот произнёс:
— Лёх. На «Серпуховской» оставалось человек девяносто.
— Знаю.
— Плюс «Каширская», если там ещё кто-то есть. Плюс другие станции, которые мы не проверяли.
— Знаю.
— Нам вдвоём не потянуть. Даже с Палычем и Тёмой.
Жила затянулся. Выпустил дым.
— Богданов обещал ещё людей. Проводников ищет. Кто-нибудь из бывших метрошников, может, найдётся. Или из наших. Диггеров.
— Из наших кто остался?
Жила помолчал. Перебрал в памяти имена. Сова, жил на Таганке. Зона поражения. Миха Длинный, Строгино. Тоже зона. Рэд, Марьино. Может, уцелел. Гриша Борода, Бутово. Может. Женёк, Крылатское. Неизвестно.
— Рэд, может. Борода, может. Не знаю. Связи нет.
— Если найдутся, справимся.
— Справимся и без них. Просто медленнее.
Крот хмыкнул. Посмотрел на небо, серое, тяжёлое, без звёзд.
— Завтра вниз?
— Завтра.
— Куда?
— Обратно на «Серпуховскую». Забираем оставшихся. Потом «Каширская», если успеем. Потом, если сил хватит, проверяю «Добрынинскую» и «Павелецкую». На тех станциях никто не бывал с первого дня.
— «Павелецкая» близко к центру. Фон может быть высокий.
— Проверю. Если запредельный, не полезу. Если терпимый, зайду.
— Один?
— С тобой.
— А Палыч?
— Палыч пойдёт на «Каширскую» с Тёмой. Самостоятельно. Маршрут простой, по серой ветке прямо. Справятся.
Крот кивнул. Достал из кармана огрызок карандаша и блокнот, маленький, потрёпанный. Записал что-то.
— Что пишешь? — спросил Жила.
— Считаю. Сколько вывели.
— И сколько?
— Сто семьдесят два. Плюс те, кого выведем завтра. Если девяносто с «Серпуховской», будет двести шестьдесят два.
— Нормально.
— Нормально? Лёх, это же двести шестьдесят два человека. Живых человека.
— Я в курсе, что они живые. Поэтому и лезу.
Крот усмехнулся. Убрал блокнот.