— Направо, — решил брат.
Мы свернули. Коридор стал шире, потолок поднялся. Трубы ушли куда-то в стену, и стало холоднее. Наши шаги отдавались гулким эхом, и к этому эху примешивался другой звук, глухой, ритмичный стук. Не наш. Чужой.
Егор остановился и поднял руку. Мы замерли.
Стук приближался. Шаги. Чьи-то шаги, быстрые, уверенные, идущие навстречу. И голоса. Тихие, неразборчивые, сливающиеся с эхом.
Брат выключил фонарь. Таня и я сделали то же самое. Темнота. Абсолютная, знакомая. И в этой темноте, впереди, качнулось пятно света.
«Кто это?»
Егор шагнул вперёд, заслоняя Таню.
Свет ударил нам в глаза.
— Стой! — раздался голос из темноты, хриплый, резкий. — Кто здесь?
Секунда. Я не дышал. Потом Егор включил свой фонарь и направил его вперёд. Не в глаза, а чуть ниже, на грудь стоящего перед нами человека. Грудь в тёмной куртке, поверх неё обвязка с карабинами. Руки жилистые, крепкие, одна держит фонарь, другая, нож.
— Жила? — спросил Егор.
Пауза. Луч фонаря дрогнул, опустился, перестал слепить.
— Егор? Мать твою. Егор.
Лёха Жилин стоял в трёх метрах от нас. Коротко стриженный, сухой, с лицом, которое казалось вырубленным из чего-то твёрдого. Скулы, челюсть, надбровные дуги, всё углы и плоскости. За ним маячила массивная фигура Крота, Серёги Кротова, широкоплечего, на голову выше Жилы, с каской набекрень и чёрными от грязи руками.
Жилин опустил нож.
— Ты какого хрена тут делаешь? — спросил он, и в его голосе смешались облегчение и злость в пропорции, которую я не смог определить.
— Лазили. По твоей схеме. А вы?
— Мы тоже лазили. В коллекторе за Тверской.
Жилин посветил на Таню, на меня.
— Это кто? Твои?
— Брат Антон. Таня, моя девушка.
Лёха кивнул, мельком, не разглядывая. Его взгляд вернулся к Егору.
— Вы слышали?
— Слышали. Два удара. Фон наверху двести шестьдесят и рос, когда мы замеряли.
— Триста восемьдесят, — отрезал Жилин. — Мы замеряли у шахты, ближе к Тверской. Пятнадцать минут назад. И растёт, Егор. Сильно растёт.
Он помолчал. Потом произнёс слова, которые я ждал и которых боялся.
— Ядерный удар. По Москве. Как минимум два заряда. Может, больше.
Тишина.
Я слышал, как капает вода где-то за стеной. Слышал дыхание Крота, тяжёлое, с присвистом. Слышал, как тикают часы Егора, механические, которые он носил с армии. И больше ничего. Мир сузился до этих звуков, до этого круга света, до пяти человек в бетонном коридоре на глубине сорока метров.
Я открыл рот и не смог произнести ни слова. Горло перехватило. Не спазм, не комок, а что-то другое, как будто мышцы гортани забыли, как работать, как пропускать воздух, как формировать звуки. Я стоял с открытым ртом, и мир вокруг меня тихо и неотвратимо менялся, перетекая из одного состояния в другое, из «до» в «после», и я чувствовал этот переход каждой клеткой тела.
Таня вцепилась в Егора. Не схватила за руку, не обняла, а именно вцепилась, как вцепляются в край обрыва. Обеими руками, пальцы белые, костяшки выпирают. Егор стоял, не шевелясь, и его лицо напоминало маску. Ни одного движения, ни одной эмоции. Маска, за которой что-то происходило, что-то огромное и разрушительное, но наружу не проникало ничего.
— Откуда ты знаешь? — вернулся мой голос, сиплый, чужой. — Что это именно ядерный удар?
Жилин посмотрел на меня. Его глаза, серые, с сеткой красных прожилок от усталости, не мигали.
— Фон. Характер ударов. Воздушная волна по тоннелям. У меня пыль из вентшахты полетела с такой силой, что сбила каску. Это ударная волна, пацан. Не газ и не землетрясение. Плюс перед спуском, около одиннадцати вечера, я смотрел новости. Ситуация обострялась весь последний месяц. Я не думал, что дойдёт до этого, но…
Он не закончил. Крот за его спиной сделал шаг вперёд и заговорил, и его голос, низкий, гудящий, как труба, заполнил коридор:
— Жила, может, не надо сейчас? Может, потом разберёмся? Идти надо.
— Куда? — спросила Таня.
Голос её звучал ровно, и я поразился этому. Минуту назад она вцепилась в Егора, как в последнюю опору, а сейчас задаёт вопрос спокойно, по-деловому, как на совещании.
— К станции метро, — ответил Жилин. — «Чистые пруды» отсюда ближе всего. Если наверху произошло то, что я думаю, люди побегут в метро. Станции глубокого заложения, единственное массовое убежище в городе. Там должны закрыть гермозатворы, включить систему вентиляции с фильтрацией. Там должен быть персонал, информация, какая-нибудь связь.