Я смотрел на неё и думал:
«а вдруг Аня тоже сейчас где-то сидит и смотрит в потолок. В подвале дома на Сокольниках. Или на станции метро, ближайшей к ней».
«Сокольники», глубина девять метров, мелкого заложения. Достаточно ли девяти метров? Я не знал. Я вообще ничего не знал.
Крот достал из кармана шоколадный батончик, разломил на пять частей и раздал каждому. Я взял свой кусок, положил в рот. Шоколад таял на языке, сладкий, вязкий. Вкус из прежнего мира.
— Спасибо, — поблагодарила Таня.
Крот кивнул. Его лицо, широкое, тяжёлое, с крупным носом и маленькими глазами, казалось равнодушным. Но уголки его губ чуть дрогнули, когда Таня произнесла «спасибо», и эта микроскопическая дрожь казалась мне самым человечным, что я видел за последний час.
Жилин проверил дозиметр. Щелчки. Редкие. Двадцать четыре микрорентгена. Здесь, на станции, на глубине тридцати пяти метров, фон оставался в пределах нормы. Земля, бетон и мрамор защищали нас от того, что творилось наверху. Станция, построенная семьдесят лет назад как убежище, выполняла своё прямое предназначение.
«Ирония, — думал я. Жилин годами лазил по заброшенным бункерам, смеялся над паранойей холодной войны, фотографировал ржавые противогазы и инструкции по дезактивации. И вот бункер понадобился. И мы теперь в нём».
Динамик щёлкнул снова.
— Внимание. Просим сохранять спокойствие. Персонал станции предпринимает все необходимые меры. Питьевая вода будет распределена в течение ближайшего часа. Повторяю…
Голос утонул в шуме. Кто-то кричал. Кто-то плакал. Кто-то требовал открыть двери. Кто-то молился. Кто-то молчал. И я молчал тоже.
Пять часов назад я спускался в вентшахту, чтобы увидеть мозаику на стене заброшенного помещения. Чтобы пощупать руками изнанку города. Чтобы почувствовать себя живым.
Теперь я сидел на станции метро в окружении тысячи человек и пытался осознать, что город наверху, возможно, перестал существовать. И мозаика, газета, ящики с трафаретными номерами, всё это обрело новый смысл. Не артефакты прошлого. Послание. Предупреждение. Свидетельство того, что это уже почти случилось однажды.
Таня положила голову Егору на плечо и закрыла глаза. Егор обнял её одной рукой. Другой сжимал дозиметр в кармане.
Жилин смотрел перед собой, и его серые глаза казались двумя осколками того же бетона, из которого сложены стены вокруг нас. Крот жевал свой кусок шоколада, медленно, методично, как будто это последний кусок в мире.
«Может, и последний».
Я прислонился к стене и стал слушать. Слушать станцию. Слушать людей. Слушать гудение фильтровентиляционной установки, которая прокачивала через себя воздух, очищая его от того, что несло смерть. Слушать тишину за гермозатвором, где в тёмном тоннеле лежали рельсы, по которым никогда больше не пройдёт поезд.
Может быть, «никогда» слишком сильное слово. Может быть, я ошибаюсь. Может быть, через час придут военные, скажут, что всё под контролем, что удар нанесён по окраине, что жертвы минимальны, что Аня цела, мама цела, мир цел.
«Может быть».
Но в глубине, под слоями надежды и отрицания, под стеклянной стеной, которую выстроила моя психика, я уже знал. Знал так, как знают вещи, которые невозможно принять, не умом, а телом, костями, кожей. Знал, как знал тот человек, который шестьдесят один год назад сидел в бункере и читал газету. Только вот ему повезло, а мне нет.
Свет мигнул. Погас. Вспыхнул снова. Станция ахнула, единым выдохом, тысяча ртов одновременно.
Свет остался. Пока остался.
Глава 3
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
КАМЕННОЕ НЕБО.
Часы на телефоне показывали 07:52. Батарея двадцать девять процентов. Я выключил экран и убрал смартфон в нагрудный карман, поближе к телу. Зачем берёг заряд, сам не понимал. Звонить некому, сети нет, интернета нет. Но телефон оставался последней нитью, связывающей меня с миром «до», и отпускать эту нить я не хотел.
Станция «Чистые пруды» за прошедшие два с лишним часа изменилась. Не внешне, нет. Стены, колонны, потолок остались прежними, но внутренне, по содержанию. Первая волна паники схлынула, оставив после себя что-то более тягучее и тяжёлое. Люди перестали кричать. Перестали колотить в двери. Перестали метаться. Теперь они сидели, стояли, лежали, и на их лицах застыло выражение, которое я мог описать только одним словом: ожидание. Тысяча человек ждала. Чего именно, никто не мог сформулировать, но все ждали, и это ожидание наполняло станцию, как вода наполняет сосуд, медленно, до краёв.