Голоса никуда не делись. Станция гудела непрерывно, но тональность сместилась. Вместо криков и рыданий теперь звучал приглушённый говор, бормотание, шёпот. Иногда прорывался одинокий всхлип или резкий голос, но тут же глох, поглощённый общей массой звука. Как будто станция научилась приглушать сама себя.
Жилин сидел, скрестив ноги, и чертил пальцем на пыльном полу невидимые линии. Егор рядом, с дозиметром в руке, периодически включал прибор, слушал щелчки, смотрел на экран и выключал. Ритуал, повторяющийся каждые пятнадцать минут. Двадцать два микрорентгена. Двадцать три. Двадцать один. Здесь, на глубине, ничего не менялось. Менялось наверху, и об этом они сейчас говорили.
— Первые сутки, они самые тяжёлые.
Лёха не смотрел на нас, продолжая задумчиво водить пальцем по полу.
— Радиоактивные осадки выпадают в течение нескольких часов после взрыва. Самые опасные изотопы, короткоживущие. Йод-131, цезий-137. Йод распадается быстро, период полураспада восемь суток. Цезий, тридцать лет. Но основная активность приходится на первые часы. Правило «семь-десять».
— Что за правило? — спросила Таня.
Она сидела, обхватив колени, и покачивалась едва заметно, но голос её звучал ровно, собранно.
— За каждое семикратное увеличение времени после взрыва радиация падает в десять раз. Через семь часов после взрыва фон в десять раз ниже, чем через час. Через сорок девять часов, в сто раз ниже. Через двести сорок три часа, в тысячу раз.
— Это сколько в днях? — уточнил я.
— Сорок девять часов, двое суток. Двести сорок три, чуть больше десяти. То есть через двое суток фон наверху станет в сто раз ниже, чем сейчас. Не безопасным, но терпимым для коротких выходов. Через десять дней можно будет находиться на поверхности ограниченное время.
— В том случае, если ударили один раз, — добавил Егор.
Жилин кивнул.
— Если ударили один раз. Если будут повторные удары, отсчёт начинается заново. Но повторные удары по одной и той же цели маловероятны. Смысла нет. Разрушили, перешли к следующей цели.
Он произнёс это с интонацией, от которой у меня свело скулы. Деловитость. Сухая, прикладная деловитость человека, обсуждающего технические параметры. Разрушили. Перешли. Цель. Как будто речь шла о ремонте, а не о городе, в котором живут двенадцать миллионов человек.
«Точнее, уже жили».
— Вода, — продолжил Жила. — Техническая вода в метро не питьевая. Дренажные системы, грунтовые воды, всё это загрязнено, даже без радиации. Тяжёлые металлы, промышленные стоки, бытовая химия. Пить можно только из запасов, которые мы принесли с собой, или из систем водоснабжения станции, если они автономные и не повреждены.
— У нас литр, — сказал Егор. — Полтора, если считать то, что осталось в бутылке Тани.
— У меня два, — сообщил Жилин. — У Крота литр. Итого четыре с половиной литра на пятерых. При минимальном расходе хватит на сутки. Может, на полтора.
Крот, молчавший всё утро, вдруг подал голос:
— Через сутки фон упадёт?
— Должен. Если правило работает, а оно работает, это физика, не политика. Через двадцать четыре часа фон будет примерно вчетверо ниже, чем через шесть часов. Если сейчас наверху, допустим, пятьсот рентген в час, через сутки будет порядка ста двадцати. Всё ещё опасно, но передвигаться можно. Короткими перебежками. Минуты, не часы.
— Мы же не наверх собираемся, — заметил Егор.
— Нет. Но в тоннелях метро радиация тоже может быть. Зависит от того, где повреждены вентиляционные шахты. Если вентшахта открыта, тоннель рядом с ней станет каналом для заражённого воздуха. Поэтому идти нужно осторожно, с дозиметром, и обходить участки с повышенным фоном.
«А куда мы собрались уходить? Что-то я этого не помню».
Я слушал и одновременно наблюдал за станцией. Мозг работал в странном режиме. Одна его часть впитывала информацию, которую выдавал Жилин, другая фиксировала происходящее вокруг, как камера наблюдения, бесстрастно и методично.
У третьей колонны от нашей стены мужчина в спортивном костюме раздавал детям печенье из пачки. Пачка заканчивалась, и он делил последние печенья на половинки, на четвертинки, чтобы хватило всем. Дети брали молча, без «спасибо», без улыбок. Протягивали руки и брали. Мужчина улыбался каждому, но улыбка сидела на его лице криво, как плохо приклеенная этикетка.