Левее, у самой стены, пожилая женщина в вязаной кофте перебирала содержимое сумки. Вынимала предмет, смотрела на него, клала обратно. Вынимала следующий. Расчёска. Кошелёк. Связка ключей. Очечник. Она перебирала эти вещи снова и снова, по кругу, и я понял, что она не ищет ничего конкретного. Просто перебирает. Держится за осколки привычного. За расчёску, которой больше нечего расчёсывать. За ключи от двери, которая, может быть, уже не существует.
— А метро-2? — вдруг спросила Таня.
Её голос прозвучал неожиданно, вклинившись в паузу между фразами Жилина.
— Что, метро-2?
Все посмотрели на неё.
— Почему бы не попробовать найти вход в метро-2? Там же должны быть убежища. Настоящие убежища, не станция метро. С запасами, с вентиляцией, с генераторами.
Жилин взглянул на неё тем взглядом, каким опытный хирург смотрит на студента, предложившего лечить перелом пластырем. Не с насмешкой, скорее с усталой снисходительностью.
— Девушка, — произнёс он ровно, — метро-2, если оно существует, а оно существует, принадлежит военным. ФСО, Министерство обороны, структуры, к которым нас не подпустят на километр. Там сейчас, если там кто-нибудь вообще есть, сидят люди, у которых приказ стрелять в любого, кто попытается войти без допуска. Мы для них не беженцы. Мы угроза безопасности. Подойдём к двери, в лучшем случае развернут. В худшем — пулю в лоб.
— Но ведь ситуация изменилась, — настаивала Таня. — Ядерная война. Какие допуски?
— Именно потому, что ядерная война. Именно поэтому они будут стрелять не задумываясь. Ресурсы ограничены. Каждый лишний рот, угроза выживанию тех, кто внутри. Нет. Забудь.
Таня ничего не ответила. Её губы сжались в тонкую линию, и я увидел, как желваки обозначились на её скулах. Она не обиделась. Она думала. Прокручивала ответ Жилина, искала контраргумент. И не находила.
Егор положил руку ей на колено. Коротко сжал. Она накрыла его руку своей.
— Со станции нужно уходить, — проговорил Жилин, возвращаясь к прежней теме. — Тысяча человек в замкнутом пространстве, это катастрофа. Кислород, вода, санитария. ФВУ работает, но рассчитана на проектную мощность, а не на полную загрузку. Через двое суток здесь будет нечем дышать. Через трое, начнутся болезни. Если в канализационных системах станции что-то сломается, а оно сломается, — ещё раньше.
— Куда уходить? — спросил Егор.
— От центра. На окраину. По тоннелям. Сокольническая линия идёт на северо-восток. «Чистые пруды», «Комсомольская», «Красносельская», «Сокольники», «Преображенская площадь», дальше. Чем дальше от эпицентра, тем ниже фон.
При слове «Сокольники» у меня что-то дёрнулось внутри, коротко, болезненно, как будто задели оголённый нерв. Сокольники. Анин район. Анин дом. Станция «Сокольники», мелкого заложения, глубина девять метров.
Жилин продолжал:
— Проблема в том, что гермозатворы закрыты. Чтобы пройти по тоннелю, нужно либо открыть затвор, либо обойти через коллекторы, как мы пришли сюда. Затвор открыть можно. Там ручной привод есть, но это нарушит герметичность станции. Заражённый воздух из тоннеля пойдёт сюда.
— А через коллекторы? — спросил я.
— Можно. Дольше, сложнее, но можно. Я знаю маршруты. Крот знает. Егор, ты вроде тоже ориентируешься?
— На этом участке, да. Дальше «Красносельской» не ходил.
— Я ходил. До «Преображенки» и дальше. Есть варианты.
Жилин замолчал, и я увидел, как он покусывает нижнюю губу, левый уголок, быстро, мелко. Привычка, которую я заметил ещё в начале разговора и которая появлялась у него в моменты, когда он просчитывал варианты.
— Надо выждать, — сказал он наконец. — Часов шесть минимум. Лучше двенадцать. Дать фону наверху упасть. Тоннели между станциями не так глубоко, как сами станции. На перегонах глубина может падать до десяти-пятнадцати метров. Если рядом повреждённая вентшахта, там может быть горячо.
— Горячо? — переспросила Таня.
— В смысле радиации. Горячий участок, высокий фон. Сленг такой. Не я придумал.
Разговор прервался. Каждый замолчал, уйдя в собственные мысли. Я сидел, привалившись к стене, и чувствовал, как усталость, та самая, от постоянного напряжения внимания, навалилась с новой силой. Глаза горели. Мышцы ног ныли. Но хуже всего давила неподвижность. Мы сидели на одном месте уже почти два часа, и тело требовало движения, как будто физическая активность могла заглушить то, что творилось в голове.