Мартынов. Я услышал эту фамилию чуть позже, когда проходил мимо двух женщин, обсуждающих происходящее.
— …Мартынов из МЧС, говорят. Случайно тут оказался. Выходной у него сегодня…
— …слава Богу, хоть кто-то…
МЧС. Выходной. Случайность, которая, возможно, спасёт не одну жизнь. Мартынов разговаривал с работниками станции, двумя мужчинами в форменных куртках метрополитена, и его голос, низкий, густой, перекрывал станционный гул без видимого усилия.
— …организовать раздачу воды. Сколько есть в техническом резерве? Ладно, сколько есть. Детям и пожилым в первую очередь. Нет, техническую не трогать, я же сказал. Только из запаянных ёмкостей, если найдёте. И нужно определить санитарную зону. Вон тот угол, за последней колонной. Огородите чем-нибудь. Нет, не «чем», а «чем-нибудь». Найдите. Ящики, верёвку, что угодно…
Рядом с Мартыновым стояли ещё двое в форме. Военные. Один совсем молодой, лет двадцати, в камуфляже, с растерянным лицом и красными ушами. Второй старше, может, тридцати пяти, с усталыми глазами и трёхдневной щетиной. Как они оказались здесь, я мог только гадать. Утренняя пересменка? Случайный маршрут? Возвращались откуда-то и застряли, когда закрыли станцию? Рядом с ними маячил полицейский, невысокий, плотный, с расстёгнутой кобурой на поясе. Он переминался с ноги на ногу и поглядывал на Мартынова с выражением щенка, ожидающего команду.
Я постоял ещё минуту, наблюдая, как Мартынов организует пространство вокруг себя. Он не суетился. Не повышал голос без нужды. Каждое его указание содержало конкретное действие, конкретного адресата, конкретный срок.
«Военная косточка», — подумал я.
Но потом поправился:
«нет, не военная. Спасательная. Люди, которых учат работать в хаосе, пока остальных учат из хаоса бежать».
Мне он сразу понравился. Бывают такие люди, по которым видно с первого взгляда: свой. Не в смысле «наш», а в смысле «настоящий». Без фасада, без второго дна. Что на лице, то и внутри. Мартынов смотрел на людей прямо, без виляния, и когда женщина с ребёнком подошла к нему с вопросом, он наклонился к ней и слушал, не перебивая, хотя за его спиной ждали ещё трое.
«Нужно, наверное, возвращаться».
Я развернулся и пошёл обратно.
По пути остановился у колонны, к которой прижимался старик в пиджаке и клетчатой рубашке. Он сидел на маленьком складном стульчике, и держал в руках транзисторный приёмник. Настоящий, с антенной и колёсиком настройки. Из динамика шло шипение, ровное, белое, без единого проблеска голоса или музыки. Старик крутил колёсико, медленно, терпеливо, миллиметр за миллиметром перебирая частоты. Шипение менялось по тону, но не по сути. Пустота. Эфир молчал.
Старик поднял на меня глаза. Бледно-голубые, водянистые, с красной каймой по краю век.
— Ничего, — произнёс он. — Ни одной станции.
Я кивнул и пошёл дальше. Что тут скажешь.
Когда я вернулся к нашему месту у стены, картина изменилась. Егор, Жилин и Крот стояли, а перед ними, руки в бока, ноги чуть шире плеч, стоял Мартынов. Таня сидела рядом, поджав ноги, и смотрела на них снизу вверх. Вокруг собралось ещё несколько человек. Мужчина в спортивном костюме, тот самый, что раздавал печенье; женщина средних лет в дублёнке; двое парней в одинаковых чёрных куртках; и девушка.
Блондинка. Я заметил её не сразу, потому что она стояла чуть в стороне, у края группы, и её силуэт частично скрывала колонна. Но когда заметил, мой взгляд задержался на долю секунды дольше, чем следовало.
«Хрупкая».
Это первое слово, которое пришло мне в голову. Не худая, не тонкая, именно хрупкая. Как будто собрана из материала, который красив, но легко ломается. Волосы длинные, пшеничного цвета, рассыпаны по плечам. Лицо овальное, бледное, с тёмными тенями под глазами, которые делали их ещё больше. Сами глаза голубые. Светлые, почти прозрачные. На ней, тонкий свитер и джинсы. Ни куртки, ни пальто.
Она смотрела на Мартынова, слушала разговор, и я видел, как её пальцы теребят край свитера, накручивая ткань на указательный палец. Потом она почувствовала мой взгляд. Голубые глаза повернулись ко мне, задержались на моём лице, скользнули по грязной куртке, по каске, торчащей из рюкзака у ног, по ботинкам, заляпанным бетонной пылью. Потом вернулись к моим глазам.