Я отвернулся. Тепло поднялось по шее, дурацкое, неуместное тепло, и я разозлился на себя. Город разрушен, Аня неизвестно где, мама неизвестно где, мир рухнул, а я пялюсь на незнакомую блондинку. Мозг, конечно, цеплялся за привычные реакции, за рефлексы мирного времени. Но от этого легче не становилось.
Я подошёл ближе и остановился рядом с Егором. Встал так, чтобы слышать разговор, но не вклиниваться.
— …не можете просто увести людей в тоннели, — говорил Мартынов.
Его голос звучал спокойно, но за этим спокойствием ощущалась упругость, как у сжатой пружины.
— Вы понимаете, сколько их? Тысяча с лишним. Женщины, дети, старики. Половина босиком. У четверти, судя по тому, что я вижу, шоковое состояние. Вы их поведёте по тоннелям? В темноте? По рельсам?
— Не всех, — ответил Жилин. — И не сейчас. Через несколько часов. Когда фон чуть просядет.
— Откуда вы знаете, какой фон в тоннелях?
— Дозиметр, — кивнул на Егора Жила, и брат поднял жёлтый прибор, показывая.
Мартынов посмотрел на дозиметр, потом на Егора, потом на Жилина. Его маленькие карие глаза, утонувшие в складках красного лица, оценивали быстро, цепко. Он сразу понял, кто мы. Касок, торчащих из рюкзаков, оказалось достаточно.
— Диггеры, — произнёс он.
Не вопрос, а утверждение.
— Диггеры, — подтвердил Жилин.
— Давно лазите?
— Давно.
Мартынов помолчал. Потом потёр залысину ладонью, жест, который, как я заметил позже, повторялся у него в моменты принятия решений.
— Допустим, вы знаете тоннели. Допустим, у вас дозиметр. Допустим, вы можете провести людей. Куда?
— На окраину.
Жилин говорил чётко, коротко, как будто отвечал на экзамене, хорошо зная свой предмет.
— По Сокольнической линии на северо-восток. «Красносельская», «Сокольники», «Преображенская площадь», «Черкизовская». Дальше по обстоятельствам. Чем дальше от центра, тем ниже фон. На «Черкизовской» или «Бульваре Рокоссовского» можно попробовать выйти на поверхность, если фон позволит.
— «Красносельская», неглубокого заложения, — возразил Мартынов. — Восемь метров. Если ударная волна повредила конструкции, тоннель может быть обрушен. Или затоплен. Грунтовые воды в том районе высокие.
— Знаю. Но есть обходные пути. Коллекторы, технические тоннели. Я ходил по ним.
— А ходили ли вы по ним после ядерного удара?
Жилин промолчал. Мартынов тоже. Они смотрели друг на друга, и воздух между ними загустел, как перед грозой. Два типа компетенции, практик подземелья и практик катастроф. Каждый знал свою область, и каждый понимал, что в одиночку не справится.
— Послушайте, — заговорил Егор, и его ровный, негромкий голос разрядил напряжение, как заземляющий провод. — Никто не говорит «прямо сейчас». Жила предлагает план. Не приказ, план. Через несколько часов, когда фон снизится, можно послать разведку. Двоих-троих. С дозиметром. Проверить тоннель до «Красносельской». Если проходим, вернуться, доложить. Потом решать.
Мартынов перевёл взгляд на Егора. Помедлил. Я видел, как он оценивает моего брата. Возраст, осанку, манеру держаться, голос. Егор выдержал его взгляд, не напрягаясь, не пытаясь казаться значительнее, чем есть.
— Армия? — спросил Мартынов.
— Сержант запаса.
— Какие войска?
— Инженерные.
Мартынов кивнул. Коротко, одобрительно, как кивают, когда ответ совпадает с ожиданием.
— Хорошо. Разведка, через шесть часов. Если условия позволят. Я пока займусь тем, чтобы люди здесь не поубивали друг друга.
— А они могут? — спросила Таня снизу.
Мартынов посмотрел на неё.
— Тысяча испуганных людей в замкнутом пространстве без воды, еды и информации. Да, могут. И начнут скорее, чем вы думаете.
Он развернулся и пошёл к своей группе. Полицейский двинулся за ним, придерживая кобуру на бедре. Двое военных остались стоять у колонны, переглядываясь.
Жилин смотрел ему вслед. Потом упрямо качнул головой, мотнул подбородком вправо, как делают, когда отвергают чужой аргумент, не желая спорить вслух.
— Я всё равно уйду, — произнёс он тихо. — С людьми или без. Оставаться здесь, ждать, когда кислород кончится или начнётся бунт, не собираюсь.