Телефон показывал время, но время потеряло значение. Утро, день, вечер, всё смешалось в одну длинную, бесконечную минуту, растянутую, как резина, и такую же серую.
Я закрыл глаза и сразу увидел Аню. Не воспоминание, а образ. Она стоит у окна, свет падает слева, и тень от переплёта ложится на её щёку, как решётка. Скрипка прижата к подбородку. Смычок замер над струнами. Она всегда так делала перед тем, как начать играть. Застывала на мгновение, собирала себя, настраивалась. Потом опускала смычок, и комната наполнялась звуком.
Я открыл глаза. Образ не ушёл. Аня стояла перед глазами, наложенная на реальность станции, как двойная экспозиция. Я видел одновременно и её, и людей на платформе, и тусклые лампы, и грязный кафель. Два мира, два слоя, и ни один из них не мог вытеснить другой.
«Где она сейчас? Жива ли?»
Вопросы, на которые не существовало ответов. Вопросы, которые можно задавать бесконечно, и бесконечность эта сожрёт тебя изнутри, если позволишь. Я не позволял. Или думал, что не позволяю. Но вопросы не уходили. Они сидели на дне сознания, как камни на дне реки, и река текла поверх них, но камни оставались.
Я поймал себя на том, что снова ищу взглядом блондинку. Она сидела в нескольких метрах от нас, всё так же уткнувшись лицом в колени, и волосы закрывали её, как ширма. Неподвижная. Может, спит. Может, плачет беззвучно. Может, просто прячется от мира, который ворвался к ней в дом и разрушил всё, что она знала.
Заговорить с ней я не решался. Почему, не мог объяснить даже себе. Не застенчивость, хотя и она тоже. Скорее, ощущение, что любой контакт сейчас означает принятие на себя ответственности. Заговоришь, привяжешься, и ещё один человек повиснет на тебе, ещё одна судьба добавится к тем, которые уже тянут вниз. Аня. Мама. Егор. Таня. Хватит.
И всё-таки я смотрел.
Часы показывали 09:17, когда Жилин открыл глаза, сел и объявил:
— Нужно спать. Через пять-шесть часов выходим на разведку. Кто не отдохнёт, будет тормозить в тоннеле.
— Я не смогу уснуть, — мотнула головой Таня.
— Сможешь. Закрой глаза и лежи. Тело отдохнёт, даже если мозг не выключится.
Она посмотрела на Егора с сомнением, но спорить не стала. Брат погладил её по волосам, коротким жестом, почти незаметным, и она снова устроилась у него на коленях.
Жилин повернулся к Егору:
— Маршрут обсудим, когда проснёмся. Но вкратце, я пойду с Кротом на разведку. Ты остаёшься с ними.
Он кивнул на Таню и меня.
— Если мы не вернёмся через два часа, уходите через коллектор. Схему я оставлю.
— Жила, — покачал головой Егор. — Один дозиметр. Не разделяемся.
— У меня свой.
— Что, серьёзно?
— А ты как думал? Неужели у тебя одного только?
Жилин расстегнул карман куртки и вынул прибор, другой, не такой, как у Егора, поменьше, с круглым аналоговым циферблатом. Советский. Я узнал модель: ДП-5В, армейский дозиметр, серийное производство семидесятых годов. Откуда он у Жилина, я мог только догадываться. Возможно, нашёл в одном из тех заброшенных бункеров, которые обследовал годами.
— Рабочий? — спросил Егор удивлённо.
— Проверял в прошлом месяце. Калибровка в норме.
Брат помолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Но два часа, это мало. Три.
— Три, — согласился Жилин.
Крот ничего не сказал. Открыл глаза, посмотрел на Жилина, закрыл обратно. Подтвердил молчанием, как подтверждал всё остальное.
Я прислонился к стене. Усталость навалилась, тяжёлая, густая, как тот воздух в бункере. Глаза закрывались сами. Мозг отказывался обрабатывать информацию, как перегруженный процессор. Задачи ставились в очередь, но не выполнялись. Аня, мама, радиация, маршрут, блондинка, Мартынов, вода, фон, тоннели, всё перемешивалось, сливалось, теряло очертания.
Я закрыл глаза. Станция «Чистые пруды» гудела. Гул этот, обтекая меня со всех сторон, постепенно менял тональность, из шума превращаясь в ровный фон, в белый шум, в подобие тишины. Мозг привык, адаптировался, отфильтровал. Крики, голоса, плач, всё ушло на второй план, а на первом остались только дыхание рядом и далёкое гудение вентиляции.
И в этом пространстве между явью и сном, в сумерках сознания, где мысли теряют логику и становятся образами, вновь появилась Аня.
Не воспоминание. Сон.
Она стояла в комнате, которую я знал. Её комната на Сокольниках, маленькая, с высоким потолком и старым паркетом. Свет падал слева, из окна, и окно не разбито, нет, целое, с занавеской в мелкий цветочек. Футляр на стуле открыт. Скрипка в её руках.