Она подняла смычок. Звук. Первая нота. Низкая, долгая, заполняющая комнату от пола до потолка. Чакона Баха. Та самая, которую она разучивала. Мелодия разворачивалась медленно, как свиток, строка за строкой, нота за нотой. Минорная тема, тяжёлая, как свод тоннеля, и одновременно прозрачная, как вода в подземном ручье.
Аня играла, и я видел её лицо. Сосредоточенное, отрешённое, с полузакрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами. Она всегда так выглядела, когда играла. Уходила куда-то, куда я не мог за ней последовать. В место, где существовали только она и музыка.
Смычок скользил по струнам, и каждое движение рождало звук, который я ощущал не ушами, а всем телом. Вибрация проходила сквозь грудную клетку, сквозь кости, сквозь позвоночник, прижатый к холодной стене станции метро. Музыка и бетон. Бах и радиация. Чакона и гермозатвор.
Аня играла. Я слушал. И в этом слушании, в этом сне, который не отличался от яви ничем, кроме присутствия надежды, мир ненадолго стал нормальным.
Глава 4
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.
ПОДЗЕМНАЯ ДОРОГА.
Жилин и Крот ушли в четырнадцать двенадцать. Я засёк время на телефоне. Батарея девятнадцать процентов. Экран потускнел от экономного режима, но цифры ещё читались. Лёха забрал свой дозиметр, два фонаря, флягу и нож. Крот взял рюкзак и лом, который раздобыл где-то в техническом помещении станции. Они ушли через ту же дверь, через которую мы вышли на станцию несколько часов назад, и темнота за дверью поглотила их молча, без звука, как вода поглощает камень.
Мы остались ждать.
Егор перед их уходом отвёл Жилина в сторону и о чём-то коротко переговорил. Я не слышал содержания, но видел лицо брата. Оно выражало то сосредоточенное беспокойство, которое он обычно прятал под маской безразличия. Жилин выслушал, коротко кивнул и хлопнул Егора по плечу. Жест простой, мужской, означающий одновременно «понял» и «не дрейфь». Потом Лёха повернулся к Кроту, что-то буркнул, и оба исчезли за дверью. Егор постоял ещё секунду, глядя на закрывшуюся дверь, потом вернулся к нам и сел, ничего не объяснив. Таня вопросительно посмотрела на него, но он только покачал головой.
— Нормально всё, — проговорил он. — Подождём.
Таня не поверила. Я видел это по её глазам. Но она не стала давить, и за это я мысленно поблагодарил её. Иногда лучшее, что можно сделать, это не задавать вопросов, на которые нет ответа.
Я сидел на своём месте у стены и считал минуты. Не по часам, а внутренним счётчиком, который завёлся сам и тикал где-то в затылке, монотонно, безостановочно. Егор и Таня сидели рядом, плечом к плечу, и разговаривали тихо, почти шёпотом. Я не прислушивался. Не из деликатности, а потому что их слова существовали в отдельном пространстве, в том интимном пузыре, который возникает между двумя людьми, когда мир вокруг рушится. Они говорили о чём-то своём, и это «своё» не предназначалось для меня.
Но один обрывок я всё-таки уловил. Танин голос, чуть громче обычного, как будто она на секунду забыла о необходимости шептать:
—… а мои в Химках. Если удар по центру, Химки далеко. Должны…
Она осеклась. Егор что-то ответил, совсем тихо, и Таня замолчала. Я видел, как её пальцы переплелись с его пальцами и сжались. Короткое судорожное движение. Потом расслабились. Потом сжались снова.
Химки. Родители Тани. Я не знал о них почти ничего. Мать вроде бы учительница, отец инженер на каком-то заводе. Таня упоминала их редко, без подробностей, с тем осторожным равнодушием, за которым обычно прячется привязанность. Сейчас это равнодушие исчезло, и из-под него проступило голое, незащищённое беспокойство, такое же, как моё. Как у каждого на этой станции.
Часы тянулись бесконечной серой лентой. Станция жила своей мутной, тревожной жизнью, постепенно превращаясь из временного укрытия в самую настоящую подземную тюрьму. Воздух с каждой минутой становился тяжелее и плотнее. Системы вентиляции работали в слабом аварийном режиме, еле справляясь с дыханием тысячи человек. Запахи смешивались в густой тошнотворный коктейль. Пахло телами, влажной пыльной одеждой, дешёвым парфюмом, застоявшимся потом и неуловимым, но очень острым ароматом людской паники. Где-то в дальнем конце платформы, возле неработающих эскалаторов, устроили очередной импровизированный туалет, и оттуда постоянно тянуло резким раздражающим запахом аммиака.