Я присел рядом.
— Ему плохо? — спросил я.
Глупый вопрос. Ответ лежал на лице мужчины, как надпись на стене. Но я не знал, с чего начать.
— Сердце, — ответила женщина, не поднимая глаз. — У него лекарства дома остались. Не успел взять.
— Какие лекарства?
— Нитроглицерин. И ещё таблетки. Белые, маленькие. Я названия не помню. Он всегда сам принимал.
Я посмотрел на мужчину. Бледные губы, синева вокруг рта, пот на лбу. Пульс, наверное, слабый. Давление, наверное, упало. Я не врач. Я понятия не имел, что делать с сердечным приступом в условиях подземной станции метро без медикаментов, без оборудования, без электричества.
Но и пройти мимо не мог. Физически не мог. Поэтому я поднялся и пошёл искать Мартынова. Нашёл его у технического помещения, где он разговаривал с полицейским.
— Там мужчине плохо с сердцем, — сказал я, указывая направление. — Нужен нитроглицерин. Или хотя бы аспирин. Что угодно.
Мартынов посмотрел на меня, потом в указанном направлении.
— У нас нет аптечки. Была одна, станционная, в ней пластырь и бинты.
— А среди людей? Может, у кого-то с собой?
Мартынов на секунду задумался, потом повернулся к полицейскому.
— Объяви. Нужен нитроглицерин, аспирин, любые сердечные препараты. Если у кого-то есть, пусть несут.
Полицейский кивнул и пошёл вдоль платформы, повторяя просьбу громким поставленным голосом. Я слышал, как его слова разносятся по станции, отражаясь от стен, от потолка, от мраморных колонн.
Минута. Две. Три. Никто не откликался. Я стоял и чувствовал, как надежда сжимается, сворачивается в точку.
Потом из толпы выбралась женщина средних лет, в очках, с растрёпанными волосами. В руке она держала маленькую пластиковую баночку.
— Вот, — протянула она. — Валидол. Не нитроглицерин, но может помочь. Я ношу с собой. У самой иногда прихватывает.
Я схватил баночку, поблагодарил и побежал обратно. Присел рядом с пожилой женщиной.
— Валидол. Не то, что нужно, но лучше, чем ничего. Пусть положит под язык.
Женщина посмотрела на лекарство, потом на меня. Её глаза, сухие, воспалённые, дрогнули. Она взяла таблетку, приподняла голову мужа и вложила ему под язык. Он не сопротивлялся. Челюсть сжалась рефлекторно.
Я сидел рядом и ждал. Через несколько минут дыхание мужчины стало ровнее. Не нормальным, нет, но ровнее. Хрип уменьшился. Синева вокруг губ чуть отступила. Или мне показалось. Я хотел верить, что не показалось.
— Спасибо, — прошептала женщина. — Спасибо, сынок.
Я кивнул и встал. Ноги подрагивали. Не от усталости, от чего-то другого. От осознания, что я сделал хоть что-то. Маленькое, ничтожное, возможно бесполезное, но что-то. В мире, где всё рушилось, я нашёл таблетку валидола и принёс её незнакомому старику. И этого оказалось достаточно, чтобы чувствовать себя чуть менее бесполезным куском плоти, сидящим у стены и считающим минуты.
Когда я вернулся на своё место, Егор посмотрел на меня вопросительно.
— Старику помог с сердцем, — коротко ответил я. — Нашёл валидол.
Егор кивнул. Без комментариев, без похвалы. Просто кивнул. Но в этом кивке я прочитал одобрение, и оно стоило больше любых слов.
Дверь технического коридора открылась. Жилин вошёл первым, за ним Крот. Оба грязные, мокрые до пояса, на ботинках Жилина серая каша из бетонной пыли и воды. Крот тяжело дышал. Его широкая грудь ходила вверх-вниз, и я заметил, что рукав его куртки разорван на плече, и ткань висит лоскутом, обнажая тёмную майку.
Жилин сел на пол рядом с нами, привалился к стене и несколько секунд молчал. Просто дышал. Потом открыл флягу, сделал два глотка, завинтил обратно.
— Ну? — спросил Егор.
— Прошёл до «Красносельской». Перегон тоннеля частично проходим, но в одном месте затоплен. Вода по грудь, метров тридцать. Можно пройти, но сложно. Фон в тоннеле сто двадцать микрорентген на участке около вентшахты. Повышен, но не смертельно, если пройти быстро.
— А «Красносельская»?
— Станция цела. Гермозатвор закрыт с нашей стороны. На станции людей мало, человек пятьдесят, может, семьдесят. Неглубокого заложения, восемь метров, фон выше, чем здесь. Шестьдесят микрорентген. Задерживаться там не стоит.