— Дальше?
— Дальше не ходил. Не хватило времени. Но от «Красносельской» можно уйти в коллектор, параллельный Сокольнической линии. Я его знаю, ходил в прошлом году. Коллектор глубже тоннеля, сорок метров, фон должен быть ниже. По нему можно дойти до «Сокольников» и дальше.
Он замолчал. Крот рядом молча стаскивал мокрые ботинки. Под ними оказались чёрные носки, насквозь пропитанные водой. Он выжал один, потом другой, и вода полилась на пол, грязная, с бурым оттенком.
— Затопленный участок, — продолжил Жилин, — скорее всего, результат повреждения дренажной системы. Ударная волна что-то сдвинула, трубы лопнули, грунтовая вода пошла в тоннель. Если течение не усилится, уровень должен стабилизироваться. Но гарантий нет.
— Коллекторами можно обойти затопление? — спросил я.
Жилин посмотрел на меня. Серые глаза, красные прожилки, усталость в каждой складке лица.
— Можно. Но коллекторы, не тоннель метро. Узкие, низкие, местами надо ползти. Трубы, кабели, перепады высот. Нормальному человеку тяжело.
— Нормальному?
— Тому, кто не привык. Женщине с ребёнком, например. Или старику.
Мартынов подошёл, заметив возвращение разведки. Стоял, слушал, заложив руки за спину. Его красное лицо поблёскивало от пота, и залысина тоже блестела, как полированная. Он не перебивал, дал Жилину закончить, потом спросил:
— Резюме?
— Пройти можно. Перегон тоннеля до «Красносельской» проходим с оговорками. Дальше коллекторами. Путь тяжёлый, долгий, для подготовленных людей. Стариков и маленьких детей я по этому маршруту не поведу.
Мартынов потёр залысину.
— Я так и думал.
— Есть и другой вариант. От «Красносельской» можно вернуться в тоннель метро и идти по перегону до «Сокольников». Но там я не проверял. Может быть завал, затопление, высокий фон. Неизвестность.
— Неизвестность, — повторил Мартынов. — Ладно. Сколько людей вы можете провести?
— Зависит от того, кто пойдёт. Физически крепких, мобильных, способных пролезть через узкий проход и пройти по пояс в воде, человек десять-пятнадцать. Больше замедлит движение до опасного минимума.
Мартынов кивнул. Повернулся к платформе. Посмотрел на людей. Тысяча с лишним человек, сидящих, лежащих, стоящих на станции метро, которая никогда не предназначалась для того, чтобы стать домом.
— Я не могу их оставить, — произнёс он. — Вы понимаете?
— Понимаю.
— Здесь дети. Старики. Раненые. Люди в шоке. Я не могу уйти и сказать: «Разбирайтесь сами».
— Не можете, — согласился Жила.
Ни тени осуждения, ни намёка на спор. Простая констатация.
— Тогда вот что. Я объявлю людям. Кто хочет и может, пусть идёт с вами. Остальные остаются. Я остаюсь с ними.
Он развернулся и пошёл к центру станции. Его широкая спина в мятой куртке удалялась, и я смотрел на неё с чувством, которое не мог назвать. Уважение? Жалость? Восхищение? Что-то среднее. Мартынов оставался на тонущем корабле. По своей воле. Потому что не мог иначе.
Он встал у колонны, на возвышении из нескольких ящиков, которые кто-то стянул из подсобки, и его голос, густой, несущий, прокатился по станции, перекрывая гул:
— Внимание, товарищи! Прошу внимания!
Голоса стихли. Не сразу, не все, но большинство. Лица повернулись к нему, бледные, серые, одинаковые в тусклом свете аварийных ламп.
— Среди нас находятся люди, которые хорошо знают московские подземные коммуникации. Диггеры. Они провели разведку тоннелей и считают, что можно пройти от нашей станции к окраине города, подальше от центра, где ситуация, предположительно, лучше. Путь трудный. Местами придётся идти по воде, пролезать через узкие проходы. Для пожилых людей и маленьких детей этот путь не подходит. Но те, кто способен и желает, могут присоединиться к их группе. Решение добровольное. Никого не принуждаю. Но прошу подумать.
Тишина. Секунда, две, три. Потом голоса вернулись, но другие, не шёпот, а ропот. Обсуждение. Споры. Вопросы, обращённые в пустоту, потому что Мартынов уже сошёл с ящиков и пошёл обратно к нам.
Я ждал. Думал, что поднимется половина станции. Что люди ринутся к нам, толкаясь, крича, требуя места в группе. Этого не произошло.
Минуты шли. Пять. Десять. Пятнадцать. Никто не подошёл.
Люди переговаривались, поглядывали в нашу сторону, но оставались на своих местах. Как будто приклеились к полу, к стенам, к колоннам. Страх перед неизвестностью оказался сильнее страха перед известным. Здесь, на станции, стены, свет, вода, пусть и по полстакана. Там, в тоннелях, темнота, радиация, затопления, обвалы. Здесь, надежда, что кто-то придёт, спасёт, возьмёт на себя ответственность. Там, только ты сам и бетон.