Я посмотрел на блондинку. Она стояла, обхватив себя за плечи, и её руки покрылись гусиной кожей. Тонкий свитер не грел. Станционный воздух, влажный, тяжёлый, забирался под ткань и тянул тепло. При том, как это было видно, под низом у неё ничего не было, если заметить очертания груди без бюстгальтера.
Я стянул куртку. Не задумываясь, не взвешивая, не рассуждая. Стянул и протянул ей. Движение получилось неловким. Рука дёрнулась, как на верёвке, и куртка повисла между нами, как нелепый мостик.
— Надень.
Она посмотрела на куртку. Потом на меня. Её голубые глаза задержались на моём лице, и я почувствовал, как тепло снова поднимается по шее.
«Идиот. Мир рухнул, а ты краснеешь».
Она улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ, но улыбка эта оказалась первой за всё утро, которая выглядела настоящей. Не защитной, не вежливой, а живой.
— Спасибо, — произнесла она, принимая куртку. — Я Ксения.
— Антон.
Она надела мою куртку. Рукава оказались ей длинны, и она подвернула их, обнажив тонкие запястья. Куртка висела на ней мешком, но Ксения, казалось, этого не замечала. Она запахнула полы, втянула носом воздух и чуть расслабила плечи.
— Ты правда диггер? — спросила она.
Я пожал плечами.
— Так. Не настоящий. Не как Жила или мой брат. Я недавно начал. Больше смотрю, чем лазаю.
— Но ты знаешь, что тут, — обвела она взглядом станцию, — внизу? Тоннели, коллекторы?
— Кое-что знаю. Жила знает в сто раз больше.
— Жила, это тот, сухой?
— Да. Лёха Жилин.
— А вот тот, это твой брат?
— Угу. А здоровяк, это Крот. Та девушка, Таня.
— Понятно.
— А Крот, он всегда такой молчаливый? — спросила она, покосившись на здоровяка.
— Крот говорит, когда надо. А когда не надо, молчит. Полезное качество.
Я отвечал, будто знал Кротова триста лет, хотя это было далеко не так. Только по рассказам Егора.
— Хотела бы я так уметь.
— А ты болтливая?
Она чуть улыбнулась, и эта улыбка была уже другой, не защитной, а ироничной, направленной на себя.
— Бывает. Особенно когда нервничаю. Начинаю говорить и не могу остановиться. Сейчас вот держусь, потому что обстановка не располагает к светским беседам.
— Ну, как сказать. Под землёй в ядерный апокалипсис, чем не повод для светской беседы.
Она тихо рассмеялась. Короткий, негромкий смех, который тут же оборвался, как будто она испугалась его неуместности. Но на секунду, на одну короткую секунду, всё вокруг стало чуть менее страшным. Смех в темноте. Маленькое чудо.
Ксения кивнула и ничего не сказала. Повернулась к группе, ожидающей сигнала. Я смотрел на её профиль, прямой нос, высокий лоб. Линия подбородка, мягкая, но чёткая. Пшеничные волосы падали на воротник моей куртки, и мне показалось, что куртка стала выглядеть лучше, чем на мне.
Я отвернулся. Аня. Вспомнил Аню и почувствовал укол, острый, как иголка, где-то под рёбрами. Не вину. Что-то другое. Раздвоенность. Как будто меня разрезали пополам, и одна половина оставалась с Аней, с её скрипкой, с Чаконой Баха, а другая стояла здесь, рядом с незнакомой девушкой в чужой куртке, и чувствовала то, чего не должна чувствовать.
Я вспомнил последний наш разговор. Вчера. По телефону, вечером, перед тем как ехать к метро. Она рассказывала про репетицию, про дирижёра, который опять был недоволен вторыми скрипками, про кофейный автомат в консерватории, который начал выдавать кипяток вместо капучино. Обычный разговор, из тех, что забываешь через минуту после того, как нажмёшь «отбой». Я даже не сказал ей «люблю». Не потому, что не чувствовал, а потому, что торопился. Егор уже ждал внизу в машине, и я бросил ей «ладно, давай, созвонимся» и повесил трубку. Три слова, которые мог бы сказать и не сказал. «Люблю», «скучаю», «береги себя». Любое из трёх. Но ни одного.
И теперь эти несказанные слова стояли в горле, как кость. Не проглотить, не выплюнуть. Я таскал их с собой по тоннелям, по коллекторам, по переходам, и они становились тяжелее с каждым шагом. Каждый раз, когда я смотрел на Ксению, эта кость поворачивалась, царапая изнутри. Не потому, что я предавал Аню. А потому, что мир, в котором существовала Аня, мог уже не существовать, и моё сердце, подлое, трусливое, практичное, начинало искать новую опору, ещё не похоронив старую.