Ксения в слепой панике жалась ко мне. Её крик быстро перешёл в прерывистое, удушливое всхлипывание. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою футболку, сминая ткань, и сквозь этот захват передавался весь её ужас, первобытный, неконтролируемый.
— Ксюша, стой спокойно, — проговорил я прямо ей в ухо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от отвращения. — Они не нападают. Они бегут мимо. Просто стой. Стой и дыши.
Она не ответила, но хватка ослабла. Совсем чуть-чуть. Дыхание осталось рваным, но всхлипывания стали тише. Моя футболка на груди намокла от её слёз.
Ноги у меня казались налитыми свинцом, как какие-нибудь деревянные колоды. Мелкие мерзкие твари громко пищали, кусали друг друга в давке, лезли друг на друга в несколько живых слоёв, образуя копошащиеся кучи у бетонных стен, только бы быстрее миновать тесную преграду из наших оцепенелых тел. Я отчётливо видел, как одна особо крупная крыса с разодранным в кровь ухом проползла прямо по белому кроссовку Ксении, оставив на светлой ткани влажный грязный след.
Весь этот сюрреалистичный кошмар длился долгие три минуты, показавшиеся мне бесконечной изощрённой пыткой. Затем живой поток начал постепенно редеть. Мимо наших ног торопливо пробежали последние, самые слабые и покалеченные в давке крысы. Их суетливое цоканье быстро затихло в темноте позади нашей группы, безвозвратно растворившись в гулком сыром эхе длинного коридора. Воздух остался пропитанным поднятой пылью и осязаемым запахом животного страха.
Мы остались стоять в оглушительной звенящей тишине, нарушаемой только тяжёлым хриплым дыханием уставших мужчин и тихим нервным плачем перепуганных женщин.
— Ну и срань, — пробормотал я себе под нос.
— Ладно, хватит отдыхать, — подал голос Лёха. — Идём дальше.
Мы простояли ещё минуту, приходя в себя. Мать вытирала лицо подростку рукавом куртки, и мальчик не сопротивлялся, хотя в обычной жизни, вероятно, отмахнулся бы. Бородатый мужчина сплюнул на пол и длинно, витиевато выругался, используя конструкцию из семи этажей, которая в другое время и в другом месте вызвала бы у меня восхищение инженерной точностью. Его брат со шрамом стоял бледный, вцепившись обеими руками в какую-то трубу на стене, и его тоже ощутимо трясло, хотя он изо всех сил старался это скрыть.
Солдат единственный из всей группы выглядел почти невозмутимо. Армейская выучка, или природное хладнокровие, или и то, и другое вместе. Он спокойно осмотрел свои ботинки, стряхнул с одного из них что-то, на что я предпочёл не смотреть, и встал в строй, готовый двигаться.
Ксения отлепилась от меня, но не сразу. Секунда, две, три. Потом отступила на шаг, провела ладонями по лицу, вытирая слёзы, и посмотрела на меня. Её глаза были красными, мокрыми, и в них плескалось что-то, чего я не ожидал. Не стыд и не благодарность, а злость. Тихая, сосредоточенная злость на собственный страх. Она разозлилась на себя за то, что испугалась, и эта злость мгновенно превратилась в энергию.
— Я в порядке, — произнесла она твёрдо.
— Вижу.
— Не хочу, чтобы ты думал, что я размазня.
— Не думаю.
Она кивнула, поправила рукава моей куртки и повернулась лицом к тоннелю. Спина прямая, подбородок поднят. Та же решимость, которую я заметил на станции. «Выжить». С заглавной буквы.
***
Ксения шла за мной молча. Я слышал её шаги, ровные, размеренные. Она подстроилась под мой темп и держала дистанцию в метр, не больше. Иногда я ловил на себе её взгляд, когда оборачивался проверить, все ли на месте. Голубые глаза в свете налобного фонаря, расширенные зрачки, потому что темнота, и маленький огонёк отражения на радужке. Она не отводила взгляд. И я не отводил. На секунду наши глаза встречались, и между нами проходило что-то, что я не мог назвать, только почувствовать. Неуместное, невозможное в этих обстоятельствах тепло.
Как можно думать об этом? Я не понимал. Аня где-то наверху, живая или мёртвая, а я ловлю взгляды незнакомой девушки в тоннеле. Мозг, который должен думать о выживании, о маршруте, о радиации, вместо этого фиксирует, как Ксения поправляет волосы, заправляя прядь за ухо. Как её пальцы теребят молнию моей куртки. Как она чуть улыбается, когда я оборачиваюсь. Я давал себе обещания не смотреть. Не думать. Не подходить. И нарушал их с регулярностью, которая бесила меня самого.