— Одна?
— Одна.
— Далековато.
— Я бежала не из общаги…
Она не закончила. Я не настаивал.
— А ты? — спросила она. — Ты был внизу, когда всё случилось?
— Да. Мы спустились ночью. Лазили по тоннелям. Когда ударило, мы были на глубине.
— Повезло.
— Повезло.
Слово «повезло» повисло между нами, странное, неподходящее. Повезло, что оказались под землёй, когда по городу ударили ядерным оружием. Повезло, что мир рухнул в ту ночь, когда мы решили полазить по коллекторам. Повезло.
Я почему-то считал, что обязан быть с ней. Помогать, вести, поддерживать. Хотя перед выходом со станции мысленно обещал себе этого не делать. Не привязываться. Не брать на себя лишнего. Обещание разбилось о первый же взгляд, о первое прикосновение пальцев, о улыбку уголками губ. Я не мог это объяснить. Не хотел объяснять. Просто принял как факт. Она рядом, и я рядом, и это правильно. Пусть неуместно, пусть нелогично, пусть Аня где-то наверху, живая или мёртвая, но это правильно. Здесь. Сейчас. В этом тоннеле.
Привал кончился. Жилин поднялся, отряхнул руки.
— Дальше по коллектору к «Сокольникам». Километра два. Коллектор сухой, я ходил по нему в прошлом году. Должен быть проходим. После «Сокольников» решаем, либо продолжаем по коллектору к «Преображенской площади», либо выходим в тоннель метро, если фон позволит.
— «Сокольники», станция мелкого заложения, — сказал Егор. — Глубина девять метров. Фон будет выше.
— Знаю. Поэтому на станцию не поднимаемся. Обходим коллектором.
Мы пошли. Коллектор здесь оказался шире, чем предыдущий. Два с лишним метра в ширину, потолок выше головы. Стены покрыты серой штукатуркой, местами облупившейся, обнажающей кирпичную кладку. Трубы тянулись по правой стене, толстые, обмотанные стекловатой, тёплые. Кабели по левой, тонкие, в пучках, закреплённые скобами.
Жилин шёл первым, и его силуэт раскачивался в свете собственного фонаря, как маятник. Темнота перед ним отступала, темнота позади смыкалась. Мы двигались в пузыре света, и этот пузырь нёс нас сквозь тьму, как подводная лодка, на которой находился мой отец, сквозь толщу воды.
«Живой ли он ещё?»
Брат шёл за Жилиным и помогал женщине с подростком. Мальчик устал, его шаг замедлился, и Егор взял у него рюкзак, который женщина несла на плече. Маленький, чуть ли не детский рюкзачок с принтом какого-то дурацкого супергероя, набитый чем-то мягким. Одеждой, наверное. Брат перекинул его через плечо, не прерывая шага, и пацан, освободившись от ноши, ускорился.
Таня шла за Егором, и я видел, как она периодически оборачивается, проверяя, все ли на месте. Её лицо, когда луч моего фонаря падал на него, выглядело спокойным, собранным, но усталость проступала в опущенных уголках губ и тенях под глазами. Как-никак, мы нормально не спали почти сутки.
Военный шагал молча, ритмично, машинально. Его камуфляж потемнел от воды ниже пояса, ботинки хлюпали. Двое мужчин, бородатый и коренастый, переговаривались вполголоса, и обрывки их разговора долетали до меня, неразборчивые, сливающиеся с эхом шагов.
Ксения шла передо мной. Я смотрел на её спину, на мою куртку, которая висела на ней мешком, на пшеничные волосы, собранные теперь в хвост. Она двигалась уверенно, держась ближе к правой стене, касаясь труб кончиками пальцев, как будто проверяя их на ощупь. Иногда она оборачивалась, встречала мой взгляд, и я видел отблеск фонаря в её голубых глазах. Короткая секунда контакта. Потом она отворачивалась, и я продолжал смотреть на её спину.
Я злился на себя. Злился и не мог перестать. Аня. Аня играет Чакону. Аня улыбается в кафе на Покровке. Аня расчёсывает волосы перед зеркалом, и свет лампы ложится на её руки, длинные, с пальцами музыканта. Аня.
И Ксения. Ксения в моей куртке, с мокрыми ногами, с дрожью в пальцах и улыбкой уголками губ.
Как можно думать об этом? Как можно чувствовать это? Я не понимал. Но чувствовал.
— Внимание, — раздался голос Жилина, впереди. — Сужение. Потолок полтора метра, длина участка метров пятнадцать. Пригнитесь. Рюкзаки снять, нести в руках.
Я снял рюкзак. Ксения, у которой рюкзака не оказалось, просто наклонила голову и пошла, согнувшись. Я шёл за ней, пригибаясь, и смотрел, как она поднимает руку, чтобы не задеть трубу, как её пальцы скользят по шершавому бетону потолка.
В самом узком месте, где стены сходились до ширины плеч, она остановилась. Впереди кто-то замешкался, и вся цепочка встала. Я оказался рядом с Ксенией, в полуметре, в тесноте узкого прохода, и вдруг почувствовал, как её плечо касается моего. Не нарочно. Случайно. Просто негде было стоять, и наши тела оказались рядом, разделённые только тканью куртки и десятком сантиметров воздуха.