— Пошли, — скомандовал Жилин.
Мы пошли. Последний участок до «Сокольников» прошёл без происшествий. Коллектор вёл прямо, сухой, широкий, с ровным полом. Жилин молчал. Крот молчал. Все молчали. Только шаги, ритмичные, гулкие, отражающиеся от стен.
На подходе к «Сокольникам» Лёха замедлился и достал дозиметр. Щелчки участились.
— Сорок пять. Повышается. Станция наверху фонит. Проходим быстро, не задерживаемся.
Мы ускорились. Коллектор пошёл мимо станции, ниже уровня путей, и я знал, что где-то наверху, в девяти метрах над нашими головами, лежит станция «Сокольники». А ещё выше, на поверхности, район Сокольники. И в этом районе, на одной из улиц, стоит дом, а в доме квартира, а в квартире стул с открытым футляром, а в футляре скрипка.
Или не стоит. Или дома больше нет. Или есть, но без окон, без стен, без крыши. Или стоит, целый, невредимый, и Аня сидит внутри и ждёт, когда я приду.
Я не знал. И это незнание жгло изнутри, как кислота, разъедая все остальные мысли, все остальные чувства, оставляя только одно: неопределённость.
Жилин проверил фон за «Сокольниками»: тридцать два микрорентгена. Снижается. Хорошо.
— Дальше к «Преображенской», — объявил он. — Полтора километра. Коллектор глубже, безопаснее. Там отдохнём как следует.
Мы двинулись. Коллектор уходил вниз, полого, почти незаметно, но я чувствовал наклон по ощущению в ступнях. Глубже. Безопаснее. Дальше от поверхности, дальше от неба, которое, может быть, светится не солнцем, а тем, другим светом, от которого не загорают, а умирают.
Шаг, шаг, шаг. Темнота впереди, темнота позади. Пузырь света, несущий нас вперёд.
Ксения шла передо мной, и я видел, как она устаёт. Её шаг стал короче, плечи опустились, голова наклонилась. Куртка, мокрая снизу, висела на ней тяжело. Кроссовки хлюпали при каждом шаге, и я представлял, как чувствуют себя её ноги в мокрой обуви, набухшие, натёртые, ноющие.
— Ксюша, — позвал я.
Она обернулась. Я не заметил, когда перешёл от «Ксения» к «Ксюша». Оно вырвалось само.
— Можешь держаться за мой рюкзак. Будет легче идти.
Она посмотрела на меня. Потом взялась за лямку рюкзака на моём плече. Её рука легла рядом с моей шеей, я чувствовал её пальцы сквозь ткань, и от этого прикосновения по спине прошло что-то, чему я не мог подобрать название. Не дрожь. Не тепло. Что-то третье.
Мы шли так. Я впереди, она позади, её рука на моём рюкзаке. Между нами, нить, невидимая, но крепкая, как паракорд.
Коллектор тянулся вперёд, бесконечный, однообразный, безжалостный в своей монотонности. Стены, трубы, кабели, пол. Шаг, шаг, шаг. Темнота и свет. Звук дыхания. Стук ботинок. Плеск воды в очередной луже.
Жилин шёл впереди, и его фигура, сухая, жёсткая, прямая, казалась вырезанной из того же бетона, что и стены. Он не уставал. Или не показывал усталости, что в его случае означало одно и то же. Останавливался, оборачивался, ждал, пока подтянутся отстающие, потом шёл дальше. Ни слова нетерпения. Ни жеста раздражения. Просто ждал, смотрел и шёл. Профессионал, привыкший к тому, что подземелье диктует свой темп, и спорить с ним бесполезно.
Крот замыкал. Его шаги, тяжёлые, размеренные, звучали за моей спиной, как метроном. Время от времени он окликал тех, кто перед ним:
— Нормально?
— Нормально, — отвечал я.
— Нормально, — отвечала Ксения.
Нормально. Слово, потерявшее значение. Что нормально? Идти по подземному коллектору в мокрой одежде, спасаясь от радиации? Нормально.
Подросток, поравнялся со мной, когда коридор стал шире. Его мать шла чуть впереди, разговаривая с Таней, и мальчик оказался рядом, плечом к моему локтю.
— А вы правда были под землёй, когда бомбы упали? — спросил он вполголоса.
— Да.
— И ничего не почувствовали?
— Почувствовали. Тряхнуло. Как землетрясение.
— Круто.
Я посмотрел на него. Он не шутил. В его глазах горел тот особенный подростковый огонёк, смесь ужаса и восхищения, который бывает у мальчишек, когда реальность вдруг совпадает с сюжетом компьютерной игры. Только в играх есть кнопка «заново», а здесь её нет.
— Не круто, — ответил я. — Страшно. Очень страшно.
Он помолчал, обдумывая.
— Я тоже испугался. Когда на станции гермозатвор закрыли, мама заплакала. Я первый раз видел, как она плачет. Она никогда не плачет.
— Все плачут. Просто не все показывают.