— Я не плакал.
Он произнёс это с вызовом, с той хрупкой мальчишеской гордостью, которая трескается от лёгкого прикосновения. Я не стал проверять её на прочность.
— Молодец, — кивнул я. — Ты матери очень помогаешь. Она на тебя опирается.
Он ничего не ответил, но плечи расправились, и шаг стал чуть шире. Я подумал, что иногда одно слово, сказанное вовремя, может сделать больше, чем десять таблеток валидола.
Минуты тянулись. Я перестал считать шаги. Перестал считать время. Просто шёл. Ставил одну ногу перед другой. Дышал. Чувствовал руку Ксении на рюкзаке. Видел спину Егора. Слышал щелчки дозиметра, далёкие, ровные, успокаивающие.
Потом Жилин остановился.
— Привал, — объявил он. — Двадцать минут. Мы под Преображенской площадью. Глубина сорок семь метров. Фон двадцать один микрорентген. Здесь отдыхаем.
Мы сели. Точнее, рухнули. Егор на пол, привалившись к стене. Таня на него, положив голову на плечо. Женщина с подростком в углу, мальчик тут же закрыл глаза. Военный сел прямо, скрестив руки на груди. Двое мужчин рядом, бородатый достал помятую пачку сигарет, покрутил в руках и убрал, сообразив, что курить в замкнутом пространстве не стоит. Крот привалился к трубе и закрыл глаза.
Ксения села рядом со мной. Близко. Наши плечи касались. Она не отодвигалась. Я тоже.
— Далеко ещё? — спросила она тихо.
— Жила говорит, прошли больше половины. Ещё несколько километров.
— Я дойду.
— Знаю.
Она посмотрела на меня. В тусклом свете приглушённого фонаря её лицо казалось мягче, чем при ярком свете на станции. Тени сгладили черты, убрали усталость, спрятали тёмные круги под глазами. Осталось только то, что не пряталось. Глаза, голубые, прозрачные, смотрящие прямо.
— Антон, — произнесла она.
— Да?
— Ничего. Просто… спасибо, что рядом. Что помогаешь.
Я хотел ответить. Хотел сказать что-нибудь. Не нашёл слов. Просто кивнул.
Она закрыла глаза и положила голову мне на плечо. Лёгкая, невесомая. Пшеничные волосы коснулись моей шеи. Я замер. Не шевелился. Дышал тихо, стараясь не потревожить.
Коллектор гудел своим подземным гулом. Темнота обнимала нас со всех сторон. Где-то далеко, в сорока семи метрах над нашими головами, город лежал в руинах, и радиоактивная пыль оседала на обломки, и ветер нёс её дальше, на восток, на север, на юг.
А здесь, внизу, девушка с пшеничными волосами спала на моём плече, и её дыхание грело мне шею. А до конца пути оставалось ещё далеко.
Глава 5
Глава пятая
Под каменным сводом.
Станция встретила нас гулом голосов, плотным, вязким. Люди заполняли платформу плотнее, чем на предыдущей. Они сидели вдоль стен, лежали на полу, стояли кучками у колонн. Аварийное освещение горело неровно, мигая через каждые несколько секунд, отчего лица вокруг казались восковыми, трупными, подёрнутыми желтоватой рябью. Пахло потом, мочой, чем-то застоявшимся, как в больничной палате, где давно не открывали окна.
На платформе царило то особое оцепенение, которое наступает, когда паника выгорает дотла и оставляет после себя пустую серую золу равнодушия. Люди перестали кричать, перестали спорить, перестали задавать друг другу вопросы, на которые ни у кого не было ответов. Они просто сидели и ждали. Чего именно, никто уже не формулировал вслух.
Вдоль правой стены, под мозаичным панно с каким-то индустриальным мотивом, выстроились в ряд люди, укрытые чем попало. Пальто, куртки, картонные коробки, раздавленные и расправленные в плоские подстилки. Одна женщина накрылась рекламным баннером, сорванным с информационного стенда. Баннер рекламировал новую линию косметики, и с глянцевой поверхности улыбалось безупречное женское лицо с идеальной кожей и алыми губами. Под этим баннером скрючилась живая женщина с потрескавшимися губами и чёрными полукружиями под глазами, и контраст между ними вызывал физическую тошноту.
У ближайшей колонны сидел старик в клетчатом пиджаке и методично рвал газету на полоски. Одну за другой, аккуратно, по линейке, словно выполнял работу, от которой зависело нечто важное. Полоски он складывал рядом с собой, ровной стопкой. Когда газета закончилась, он взял стопку полосок и начал рвать их поперёк, на квадратики. Руки двигались механически, лицо оставалось неподвижным. Я понял, что он делает это уже давно, может быть, часы. Единственный способ не сойти с ума, занять руки чем-нибудь, пусть бессмысленным.