Рядом с ним, на расстеленной на полу мужской рубашке, лежали несколько предметов, выложенных с аптечной аккуратностью. Телефон с разбитым экраном, связка ключей, потёртый кожаный бумажник и фотография в рамке, маленькая, сантиметров десять на пятнадцать. Стекло треснуло наискось, но лица на снимке ещё различались. Семейный портрет. Двое взрослых и мальчик лет десяти, все улыбаются. Старик не смотрел на фотографию. Он рвал газету. Полоска за полоской. Квадратик за квадратиком.
Чуть дальше, ближе к центру платформы, группа мужчин разбирала завал из строительного мусора, который, видимо, обрушился откуда-то сверху, из потолочных конструкций. Куски штукатурки, обломки декоративных панелей, арматурные прутья, скрученные, как проволока. Мужчины работали молча, передавая обломки по цепочке и складывая в дальнем углу. Работа бессмысленная, потому что завал ничему не мешал, но они продолжали, потому что работа давала иллюзию контроля. Ту же иллюзию, которую старик в пиджаке получал, разрывая газету.
Жила вскарабкался на платформу первым и замер, оценивая обстановку. Потом протянул руку матери подростка, помогая ей подняться. Единственный раз за весь путь, когда он помог кому-то физически. Видимо, что-то в её измождённом лице заставило даже Лёху дрогнуть.
Мы расположились у дальней стены, ближе к техническому проходу, подальше от основной массы людей. Жила выбрал место с профессиональной точностью, спиной к стене, обзор на платформу, рядом выход в перегон, если придётся уходить быстро. Привычка, вбитая годами подземных вылазок. Или, может, просто инстинкт.
Я сел на холодный гранит, прислонился спиной к кафельной облицовке и стянул берцы. Пальцы замёрзли. Непослушные, распухшие, неуклюжие. Шнурки превратились в мокрые узлы. Пока я боролся с ними, то заметил, как Егор рядом делает то же самое, сдирает ботинки, стаскивает носки, выжимает. Вода текла грязными ручейками по гранитной плитке. Носки, когда-то серые, стали бурыми, неопределённого цвета.
Крот устроился чуть поодаль, деловито расшнуровывая свои берцы. Снял носки, отжал, расправил, разложил на полу рядом. Жила проделал ту же операцию молча, механическими, точными движениями, словно разбирал и собирал автомат, привычно, без лишних жестов. Его носки оказались в лучшем состоянии, чем у остальных. Плотные, треккинговые, с усиленной пяткой.
Ксения села рядом со мной, подтянув колени к груди. Посмотрела на мои ноги, на мокрые носки, на берцы, и, поколебавшись секунду, стянула свои кеды. Белые кеды, которые перестали быть белыми ещё в первом коллекторе. Теперь они выглядели так, словно их вываляли в болоте, прополоскали в канализации и высушили на помойке. Она стащила тонкие носочки, серые, с зелёным узором на щиколотке, выжала. Пальцы её ног оказались розовыми, сморщенными от воды, с побелевшей кожей на подушечках. На правой пятке проступало тёмно-красное пятно. Мозоль, набитая на первых же километрах.
— Больно? — спросил я, кивнув на её ступню.
— Терпимо, — ответила она привычным уже «терпимо», которое ничего не означало, кроме нежелания жаловаться.
Я достал из кармана бандану, чистую, сухую, упакованную в целлофан на случай пыли в туннелях. Протянул ей.
— Оберни пятку. Хоть какая-то прокладка.
Она взяла бандану, повертела в руках. Потом аккуратно оторвала полоску, обмотала пятку, заправила концы. Остаток протянула мне обратно.
— Оставь себе.
Я мотнул головой.
— Тебе этой полоски не хватит. Используй всё, а иначе…
— Спасибо, — произнесла она, и в её голосе что-то появилось.
Не просто вежливость, не просто благодарность, а нечто глубже, теплее, от чего мне захотелось одновременно и придвинуться ближе, и отодвинуться подальше.
— Не за что.
Крот достал из рюкзака полиэтиленовый пакет, развернул. Внутри оказались сухари, серые, твёрдые, похожие на куски засохшей глины. Он разломил один, попробовал, кивнул сам себе.
— Съедобные. Разбирайте.
Пакет пошёл по кругу. Каждый брал по одному сухарю, не больше. Я взял свой, откусил. Во рту стало сухо, так как сухарь впитывал слюну, как губка, и разжевать его удалось только через полминуты, когда зубы наконец продавили корку. Вкус, никакой. Просто солоноватая масса, заполняющая рот. Но желудок отозвался благодарным урчанием, и я вспомнил, что не ел уже довольно долго.
— Откуда? — спросил Егор, хрустя сухарём.