— Из запаса. Всегда беру, — ответил Крот. — На вылазку по двести грамм. Привычка.
— Полезная привычка, — заметила Таня.
— Жила научил. Он вообще параноик по части снаряжения. Всегда говорил, что под землёй надо быть готовым к тому, что не вернёшься вовремя.
Жила, слышавший разговор, не отреагировал. Сидел, прислонившись к стене, и жевал свой сухарь с выражением человека, который ест не ради удовольствия, а ради топлива. Как заливают бензин в бак, без эмоций, по необходимости.
Ксения грызла сухарь маленькими осторожными укусами, держа его обеими руками, как белка. Я поймал себя на том, что снова смотрю на неё, и отвернулся. Взглянул на свои руки. Грязные, с чёрными полукружиями под ногтями, с ссадиной на правой ладони, которую я не помнил, когда получил. В коллекторе, наверное. Или на шкуродёре. Или где-то ещё. Мелкие травмы накапливались незаметно, как усталость, и обнаруживались только на привалах, когда тело переставало двигаться и начинало жаловаться.
Егор сел рядом. Плечом к плечу, как сидели в детстве на диване перед телевизором. Только тогда мы смотрели мультики, а сейчас смотрели на станцию, заполненную людьми, которые ждали конца. Или начала. Или просто ждали.
— Как думаешь, — произнёс он тихо, — отец знает?
Я не сразу понял, о чём он. Потом дошло. Отец. Подводная лодка. Где-то в океане, на глубине, в своём собственном подземелье, только жидком.
— Если лодка на боевом дежурстве, они получили сигнал, — ответил я. — Наверняка получили. Они первые узнали.
— И что? Что он сейчас делает?
Я представил отца. Невысокий, плотный, с сильными руками и аккуратно подстриженными усами. В тесном отсеке, перед пультом, среди приборов и переключателей. Получает сигнал. Читает. Перечитывает. Понимает, что Москва, где остались его сыновья, его бывшая жена, его мать, его друзья, перестала существовать в прежнем виде.
— Не знаю, — ответил я. — Делает то, что должен. Он всегда делает то, что должен.
— А мама?
Мама. Двухкомнатная квартира, герань на подоконнике, кот Маркиз. Если ударная волна не дошла, если пожары не перекинулись, если ветер отнёс осадки в другую сторону. Слишком много «если».
— Не хочу гадать, — ответил я.
— Я тоже, — кивнул Егор. — Но не могу перестать.
Мы помолчали. Таня подошла, села рядом с Егором, взяла его за руку. Привычный жест, автоматический, как дыхание. Егор сжал её пальцы, не поворачивая головы.
— О родителях? — тихо спросила она.
— Угу.
Она ничего не добавила. Просто сидела, держала его руку и молчала. Иногда молчание говорит больше слов, и это был как раз такой случай.
Я натянул мокрые носки обратно, зашнуровал берцы. Ступни горели.
Мы сидели минут десять, приходя в себя, когда к нашей группе подошёл мужчина. Высокий, тощий, с вытянутым лицом и впалыми щеками. Русые волосы прилипли ко лбу, рубашка в клетку расстёгнута до середины груди, так что видны ключицы, острые, выпирающие. На ногах домашние тапки, войлочные, промокшие, растоптанные. Он переминался с ноги на ногу, разглядывая нас. Точнее, наше снаряжение. Фонари, рюкзаки, берцы, каски, подвешенные к лямкам.
— Вы откуда? — спросил он, обращаясь ко всем сразу.
Егор поднял голову, ответив неопределённо:
— С соседней станции. Идём на юго-запад.
— По туннелю?
— По туннелям. По коллекторам. Где получается.
Мужчина сглотнул. Кадык на тонкой шее дёрнулся вверх-вниз.
— А что там, на соседней?
— Люди. Много. Сидят, ждут.
— Чего ждут?
Егор помолчал, подбирая слова.
— Помощи. Спасателей. Кого-нибудь. Может, чудес.
— И что, придут?
Егор не ответил. А Жила, ковырявшийся в своём рюкзаке, перебиравший содержимое с сосредоточенностью хирурга, даже не поднял головы.
Мужчина потоптался, заложив руки в карманы мятых брюк. Посмотрел на Жилу, на Крота, снова на Егора.
— Я Анатолий, — представился он. — Толя, если проще. Мы тут с утра сидим. С жёнами с… то есть с женой и дочкой.
Он запнулся, поправился. Явно нервничал.
— Когда началось, мы спали. Грохот, дом трясётся, стёкла вылетели. Я схватил Лену, Дашку, и вниз. По лестнице, босиком. Во дворе люди бегут, крики. Кто-то крикнул: «В метро!» Мы побежали. Тут станция рядом, через два квартала. Двери открыты, люди внизу. Спустились, и вот…
Он замолчал, облизнув сухие губы.