— А что наверху, — продолжил он после паузы, — толком никто не знает. Сначала гудело, тряслось. Потом стихло. Кто-то говорил, ракеты, ядерная война. Кто-то, что просто взрыв, авария, газ рванул. Но какой газ, если весь горизонт…
Он оборвал фразу, провёл ладонью по лицу.
— Несколько человек поднимались по эскалатору. Один вернулся, сказал, что наверху всё горит. Дальше вестибюля не пошёл, побоялся. Остальные, которые ушли, не вернулись. Или вышли на поверхность, или…
— Или, — закончил за него Егор негромко.
— Да.
Анатолий снова потоптался. Посмотрел поверх наших голов, куда-то в темноту перегона, из которого мы вышли.
— Часа три назад группа людей собралась и ушла дальше по туннелю. Человек двадцать, может двадцать пять. Мужик один, бывший спасатель или пожарный, я не расслышал, повёл их. Говорил, что нужно двигаться на юг, подальше от центра. Мы не пошли, Дашка маленькая, семь лет, я боялся.
Он помолчал.
— Вы ведь тоже на юг?
— На юго-запад, — ответил Егор.
— А можно… — сглотнул Анатолий, и острый кадык снова дёрнулся. — Можно нам с вами? Мне, жене и Дашке?
Тишина. Егор посмотрел на Жилу. Жила продолжал копаться в рюкзаке, словно не слышал. Крот сидел, привалившись к стене, закрыв глаза.
Егор перевёл взгляд на меня. Я чуть пожал плечом. Мол, не мне решать.
Наконец Жила поднял голову. Посмотрел на Анатолия прямым, оценивающим взглядом, каким смотрят на снаряжение перед спуском, выдержит или нет.
— Дочке семь? — спросил он.
— Да.
— Идти будет тяжело. Очень. Коллекторы, подъёмы, вода. Узкие проходы. На руках её не пронесёшь, местами только на четвереньках. Она выдержит?
— Она… она крепкая девочка.
Жила смотрел ещё несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Егора, на Крота. Крот открыл один глаз, посмотрел на Анатолия, закрыл обратно. Что-то промычал, то ли «да», то ли «ну».
Жила кивнул. Коротко, сухо.
— Ладно. Собирайтесь. Через час выходим. Обувь какая есть?
Анатолий посмотрел на свои тапки.
— Только это.
Жила поморщился, но ничего не сказал. Анатолий тогда кивнул, развернулся и зашагал к дальнему концу платформы, где, видимо, сидела его семья. Походка у него стала легче, торопливее, словно решение идти с нами уже само по себе придало ему энергии.
Я проводил его взглядом и повернулся к Егору.
— Семилетняя девочка, — произнёс я тихо.
— Знаю, — ответил брат, потирая переносицу. — Но не оставлять же их здесь.
— Замедлит нас.
— Замедлит. И что?
Я промолчал. Он прав. И что. Что я предлагаю, оставить ребёнка на станции, где неизвестно сколько продержится освещение, где вода закончится через день, где нет ни еды, ни медикаментов, ни связи? Я мотнул головой, прогоняя мысль.
А потом какое-то время обдумывал согласие Жилы, взять этих людей. Он не хотел нянькаться с ними, но возможно… Только возможно на это повлияла семья Лёхи. Да, я слышал, что он был женат и у него была маленькая дочка. Вот только где они сейчас? Он об этом даже не заикался.
Пока мы ждали, произошла сцена, которая врезалась в память и осталась там, как осколок стекла в ступне.
К Жиле подошёл ещё один мужчина. Среднего роста, коренастый, в грязном синем пуховике и вязаной шапке. Лицо обыкновенное, из тех, что видишь в метро каждый день и забываешь через секунду. Но глаза выдавали. Красные, воспалённые, с тем особенным блеском, который бывает у человека, который не спал долгое время и уже не вполне контролирует себя.
— Слышь, командир, — начал он, остановившись перед Жилой. — Тут такое дело.
Жила поднял на него глаза. Спокойно, без интереса.
— Я в тоннеле нашёл кое-что. Когда те первые уходили, ну, та группа, с усатым. Они бросили рюкзак. Тяжёлый.
— И?
— Там банки. Тушёнка, каша. Штук двадцать. И вода, три бутылки. Из магаза местного. Вон оттуда.
Жила посмотрел на него внимательнее.
— Где рюкзак?
— Спрятал. В нише, за второй колонной, если в тоннель войти. Никто не видел.
— Спрятал, — повторил Жила. — Один.
Мужчина замялся. Переступил с ноги на ногу, поправил шапку.
— Ну да. Тут же, если раздать, на всех не хватит. А у меня жена и двое детей. Малые совсем, три года и пять.
— И что ты хочешь от меня?