В этом, признаться, было что-то пугающее и одновременно величественное. Жизнь, как вода, находила щель даже в бетоне, зажатая между смертью и радиацией. Она не спрашивала разрешения, не требовала безопасных условий. Она просто была.
Я поймал себя на мысли, что пытаюсь вспомнить свои вчерашние проблемы. Пары, которые нужно было сдать, код, который не компилировался, ссора с Аней из-за какой-то ерунды, которая сейчас казалась космической хренью. Всё это рассыпалось в прах, обесценилось за один вечер. Там, наверху, остались наши социальные маски, дипломы, кредитные истории, планы на отпуск. Здесь, под землёй, осталась только биология. Голод, холод, страх, потребность в тепле другого тела.
Что ждёт нас там, за люками? Что ждёт этого ребёнка? Умрёт он завтра, или вырастет в мире, где небо светится по ночам? Станет ли он кротом, научится ли различать съедобные грибы в тоннелях и читать карту вентиляции лучше, чем азбуку? Или мы выберемся, отстроим стены заново и будем делать вид, что кошмар был всего лишь сном, который приснился городу?
Люди вокруг меня изменились. Я видел это в их глазах. Исчезла суета, исчезло притворство. Осталась голая суть. Кто-то становился сильнее, как Жила, замыкаясь в себе как в крепости. Кто-то ломался, как тот тощий в очках, чьи лёгкие уже сдавали. Кто-то, как эта женщина, просто делал то, что должен, вопреки всему.
Мы стали другими. Старый мир умер, и мы были его призраками, бредущими через могильник цивилизации в надежде найти живой остров. Но пока этот ребёнок сосал молоко, пока сердце матери билось в ритме с его дыханием, я понимал, что мы ещё не мертвы. Мы просто ещё не родились заново. А между этими состояниями лежала тьма тоннелей, по которой нам предстояло идти.
Я отвёл взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Смотреть на это чудо посреди ада было больнее, чем смотреть на трупы, которых, наверное, на верху очень и очень много. Потому что трупы — это конец. А ребёнок — это начало.
Я также заметил, что на станции появились самодельные знаки. Кто-то маркером на стене написал: «ВОДА» и стрелку, указывающую к канистрам. Ниже другой рукой: «ВРАЧ?» с вопросительным знаком. И ещё ниже, крупно, красным: «НЕ ПОДНИМАТЬСЯ НАВЕРХ! !!»
Через сорок минут Анатолий вернулся с семьёй. Жена, Лена, невысокая, круглолицая, в спортивных штанах и мужской куртке, наброшенной поверх ночной рубашки. На ногах кроссовки, видимо, единственное, что успела натянуть полезное. Глаза красные, припухшие от слёз, но держалась прямо. Дочка Даша, мелкая, худенькая, с тёмными косичками, торчащими в разные стороны. В детских джинсах и розовой кофте с капюшоном, на ногах резиновые сапожки, ярко-жёлтые, с нарисованными божьими коровками. Единственная в нашей группе с подходящей обувью для подземелий, и это оказалась семилетняя девочка.
Даша прижималась к матери, держась за её руку обеими ладонями. Смотрела на нас круглыми тёмными глазами. Нет, не испуганными, а скорее настороженными. Как зверёк, оценивающий новую стаю.
Жила окинул семейство взглядом. Задержался на тапках Анатолия, на кроссовках Лены, на сапожках Даши. Ничего не сказал. Поднялся, подтянул рюкзак.
— Выдвигаемся.
Мы собрались. Наша колонна выросла. К одиннадцати прибавились трое. Жила впереди, за ним Анатолий с Леной и Дашей, потом мать с подростком, коренастый и тощий, военный, Егор с Таней, я, Ксения и Крот замыкающим.
Я оглянулся назад, на людей, на мать с младенцем. Та смотрела в нашу сторону, провожая взглядом. На секунду наши взоры встретились, после чего я поспешно отвернулся.
— Всем нельзя помочь, — проговорила Ксения, заметив, куда я смотрел.
— Знаю. Но от этого не легче.
Мы спрыгнули с платформы на пути. Анатолий неуклюже спустился в тапках, поскользнувшись на рельсе. Лена подала ему дочь, сама спрыгнула. Даша приземлилась на шпалу и тут же схватилась за материнскую руку.
Люди на платформе смотрели нам вслед. Несколько человек подошли к краю, провожая глазами. Кто-то крикнул:
— Удачи!
Кто-то:
— Дураки…
Мы вошли в туннель.
Путь по перегону казался бесконечным, который, сказать честно, мне даже и не запомнился, пока впереди не забрезжил мертвенный свет следующей платформы. Жила первым замедлил шаг, поднял руку, призывая к тишине, и мы замерли, вслушиваясь в тяжелую, липкую тишину, которую нарушал лишь отдаленный капающий звук. Когда мы поднялись на платформу, в нос ударил резкий, металлический запах свежей крови, смешанный с ароматом табака.