Мы отошли метров на пятьдесят, когда сзади раздался звук. Не взрыв, не грохот. Тяжёлый, вязкий обвал, словно великан уронил мешок с песком. Пыль ударила в спину, горячая, плотная. Сразу забила нос и рот. Я закашлялся, зажмурился, схватил Ксению за руку и потянул вперёд, не разбирая дороги.
Мы бежали. Все бежали, забыв приказ Жилы не бегать. Пыль клубилась вокруг, фонари тонули в ней, превращая свет в мутные жёлтые пятна. Гул за спиной стих, но пыль ещё висела в воздухе, оседая на одежду, на волосы, на лица.
Жила остановился через сто метров. Повернулся. Его лицо было серым от пыли, глаза, единственное чистое пятно, блестели в свете фонаря.
— Все целы?
Перекличка. Все. Четырнадцать голов. Никого не придавило, никого не засыпало.
— Ударная волна от взрыва повредила несущие конструкции, — произнёс Жила ровным голосом, словно читал лекцию. — Бетон выдержал первый удар, но потом начал расходиться. Трещина пошла по арматуре, нагрузка перераспределилась, и свод рухнул. Классика.
— Мы бы там были, — сказал коренастый.
— Были бы, если бы не остановились, — согласился Жила. — Поэтому смотрим вверх. Всегда. Трещины, подтёки, выкрошившийся бетон. Любой признак нестабильности, и мы останавливаемся. Запомнили?
Все кивнули. Лица изменились. Усталость никуда не делась, но к ней добавилось что-то новое, острая, вибрирующая настороженность. Тоннель, казавшийся безопасным, вдруг показал зубы.
— Обходим участок через параллельный коллектор, — продолжил Жила. — За мной.
Он свернул в технический проход, и мы потянулись следом. Ксения шла рядом со мной, не отпуская мою руку. Её пальцы сжимались с силой, от которой ныли мои суставы, но я не высвобождался. Пусть держится. Пусть.
Пыль ещё стояла в воздухе, когда мы углубились в обходной коллектор. Я обернулся в последний раз и увидел, как серое облако медленно оседает в том месте, где минуту назад был тоннель. Теперь там груда бетона и арматуры. Дорога назад закрылась.
***
Первый километр дался относительно легко. Туннель шёл прямо, рельсы ровные, шпалы сухие. Аварийное освещение работало, тусклое, но достаточное, чтобы различать дорогу. Жила держал темп ниже, чем раньше, оглядываясь на Дашу, которая семенила между родителями, крепко цепляясь за их руки.
Но уже на втором километре начались проблемы. В принципе, этого следовало и ожидать. Люди неподготовленные, с плохой обувью, а некоторые почти без неё.
Ксения спотыкалась. Раз, другой, третий. Бандана на пятке промокла и сбилась, мозоль натиралась заново. Каждый раз, когда её нога подворачивалась на неровности шпалы, она коротко выдыхала сквозь зубы, то ли от боли, то ли от злости на собственное тело, и продолжала идти. Я шёл рядом, готовый подхватить, и ловил себя на том, что считаю её шаги, как считают удары метронома. Ровный, ровный, сбой, ровный, ровный, сбой.
Тощий мужчина в треснувших очках, имени которого я так и не узнал, отставал всё сильнее. Его дыхание перешло в сиплый, надсадный хрип, словно лёгкие не справлялись с влажным подземным воздухом. На каждом привале он садился последним и вставал дольше всех, с кряхтением, хватаясь за стену. Коренастый мужик в спецовке, его брат, как выяснилось по обрывкам их разговора, шёл рядом, придерживая за локоть на трудных участках. Сам он тоже устал. Тяжёлая одышка, побагровевшее лицо, пот, стекавший по вискам. Но пока держался за счёт физической крепости.
Мать подростка хромала всё заметнее. Левая нога, та, что начала беспокоить ещё в коллекторе, волочилась, и она ставила её осторожно, боком, перекатываясь с внешней стороны стопы. Сын шёл рядом, подставив ей плечо, и его лицо, смуглое, мальчишеское, застыло в выражении сосредоточенной решимости, слишком взрослом для пятнадцати лет.
Военный шагал ровно. Единственный из гражданских, не считая нас, кто не сбавлял ритм. Ноги переставлял размеренно, экономно. Корпус прямой, дыхание ровное. Армейская выучка, впечатанная в мышечную память. Марш-броски, полная выкладка, пятьдесят километров за день. По сравнению с этим наш подземный поход казался, наверное, прогулкой. Хотя я подозревал, что и ему несладко. Просто он умел не показывать.
Даша. Маленькая Даша в жёлтых сапожках с божьими коровками. Она шла, перебирая короткими ногами по шпалам, как по клавишам рояля. Шаг-шаг-шаг, прыжок через щель, шаг-шаг-шаг. Молчала. Не плакала, не ныла, не просилась на руки. Держалась за мать и шла, глядя под ноги. Только один раз подняла голову и посмотрела на потолок туннеля, и по её лицу скользнуло выражение, которое я не смог прочитать. Удивление? Страх? Любопытство? Что видит семилетний ребёнок, когда потолок его мира стал бетонным сводом метро?