Жила остановился, поднял руку.
— Привал. Десять минут.
Все сели, а точнее, упали. Кто на шпалы, кто прямо на рельс, кто привалился к стене. Ксения опустилась рядом со мной, стянула правый кед. Пятка кровоточила, бандана насквозь бурая. Она размотала ткань, поморщилась. Кожа вокруг мозоли покраснела, вздулась.
— Нужен пластырь, — проговорил я.
— Откуда?
— Подожди.
Я подошёл к матери подростка. Она подняла на меня глаза, усталые, воспалённые.
— У вас не найдётся пластыря? — спросил я.
Она покачала головой.
«Идиотский вопрос. Нашёл к кому подходить».
— Егор, а у тебя? Есть же аптечка.
— Извини. Был. Я Тани отдал.
Я обошёл ещё нескольких. Коренастый развёл руками. Тощий порылся в карманах и достал мятую упаковку жевательной резинки. Не то.
— Жила, Крот…
Но в этот момент военный молча расстегнул карман на штанине, достал маленький перевязочный пакет, протянул мне.
— Спасибо.
— Не за что, — ответил он негромко, и это оказались вторые слова, которые я от него услышал за всё время.
Я вернулся к Ксении, вскрыл пакет, достал бинт и кусочек марли.
— Дай ногу.
Она протянула стопу. Я осторожно обтёр кожу вокруг мозоли, наложил марлю, обмотал бинтом. Старался не прикасаться к ране, но один раз задел, и она зашипела сквозь зубы.
— Прости.
— Ничего. Только быстрее.
Я закрепил повязку, заправил конец бинта. Получилось кривовато, но плотно.
— Сойдёт? — спросил я.
Она пошевелила пальцами ноги. Натянула мокрый кед поверх повязки, осторожно завязала шнурок.
— Сойдёт. Спасибо.
— Перестань благодарить.
— Не перестану.
Она посмотрела на меня, и уголок её губ чуть дрогнул. Не улыбка, лишь намёк на неё. Но я почувствовал, как что-то внутри откликнулось, непрошенно, неуместно, как аккорд, взятый не в том месте пьесы.
Я отвёл глаза.
«Чёрт. Краснею, как пацан какой-то».
Жила поднялся.
— Идём.
Мы снова встали в колонну и двинулись. Перегон закончился, мы прошли пустую станцию, тёмную, без людей, с погасшим аварийным освещением. Фонари рассекали черноту белыми лучами. Станция выглядела декорацией к фильму ужасов. Пустые скамьи, мёртвые информационные табло, рекламные плакаты на стенах, кричащие о распродажах, путёвках, новых моделях телефонов. Плакат фитнес-клуба с подтянутой девушкой в спортивном топе. Надпись: «Начни новую жизнь!» Жестокая ирония, брошенная в пустоту.
Даша остановилась перед плакатом и посмотрела на девушку в спортивном топе. Лена мягко потянула дочь за руку.
— Пойдём, солнышко.
— Мам, а когда мы домой?
Лена не ответила. Просто потянула сильнее, и Даша послушно зашагала дальше.
Мы прошли станцию и спустились в следующий перегон. Жила свернул в технический проход, и мы снова оказались в коллекторе. Потолок ниже, стены уже, запах гуще.
Через десять минут воздух изменился. Я почувствовал это раньше, чем понял, что именно не так. Запах, тонкий, сладковатый, как перезрелые фрукты, только резче, химичнее. Он царапал горло и оставлял привкус, от которого хотелось сплюнуть.
Жила остановился. Поднял руку.
— Чувствуете?
— Что за дрянь? — спросил Егор.
— Сероводород. Газовый карман. Где-то впереди прорвало канализацию или грунтовые воды вынесли органику. Концентрация пока слабая, но если усилится, можем нахвататься.
— Насколько опасно? — спросил один из братьев.
— При слабой концентрации вонь и тошнота. При средней головокружение, потеря координации. При высокой потеря сознания и смерть. Быстрая. Минуты.
Лена прижала ладонь к лицу Даши, закрывая нос и рот. Девочка замотала головой, пытаясь высвободиться.
— Не закрывай ей лицо, — приказал Жила. — Так хуже. Если концентрация станет опасной, мы почувствуем задолго до критической отметки. Сероводород воняет, пока не убивает. Проблема в том, что при высокой дозе рецепторы отключаются и запах пропадает. Тогда уже поздно.