Крот хмыкнул.
— Лёх, ты бы ещё экскурсию провёл. С билетами.
— Могу и с билетами, — отозвался Жила без улыбки.
Под ногами хрустело. Я посмотрел вниз. Осколки старого кафеля, когда-то покрывавшего пол. Белые и голубые фрагменты, как кусочки мозаики, рассыпанные по бетонному основанию. Когда наступали на них, то всё это отзывалось тонким хрустом, словно идёшь по битому фарфору.
Через полкилометра в стене обнаружилась ниша, вроде небольшой камеры, квадрат три на три метра, с остатками деревянных полок вдоль стен. На одной из полок лежал ржавый металлический ящик с откинутой крышкой. Внутри пусто, если не считать остатков промасленной ткани и двух гильз, позеленевших от времени.
Жила посветил в ящик, и приподнял бровь.
— Военное наследство. Здесь, видимо, хранили что-то. Оружие, боеприпасы. Давно растащили.
Егор поднял одну из гильз, повертел в пальцах.
— Калибр семь шестьдесят два. Мосинка или ТТ.
— Мосинка, — определил Жила, мельком глянув.
Егор положил гильзу обратно. Мы пошли дальше.
Коллектор петлял, спускался, снова поднимался. На одном из поворотов, в углу, где стык двух стен образовывал маленький закуток, я заметил надпись. Чёрной краской, аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Курбатов И. С. , 1943 г. Мы здесь были. Помните нас.«Буквы сохранились удивительно чётко, словно написанные вчера. Восемьдесят лет под землёй, в сухости и темноте, без солнечного света, разрушающего пигмент.
Я остановился на секунду, прочитал надпись. Курбатов И. С. Кто ты? Солдат? Рабочий? Инженер, строивший этот коллектор? Что стало с тобой после сорок третьего? Дожил ли до победы? И если дожил, мог ли представить, что через восемьдесят лет другие люди будут идти по твоему коллектору, спасаясь от другой войны, от которой не будет победы?
Ксения тоже остановилась, прочитала. Посмотрела на меня. Ничего не сказала. Мы пошли дальше.
Чем дальше мы углублялись в старые коллекторы, тем больше казалось, что мы проваливаемся в какую-то иную реальность, где время остановилось и начало гнить. В одном из тупиковых ответвлений фонарь Жилы выхватил из темноты странное скопление белых объектов, которые при ближайшем рассмотрении оказались грудой костей. Это не были древние захоронения, на некоторых фрагментах еще сохранились остатки истлевшей современной одежды, а рядом лежал детский кроссовок, маленький, синий, покрытый толстым слоем пыли. Мы не стали гадать, как они здесь оказались и почему их никто не нашел раньше. Просто прибавили шагу, стараясь не слушать, как под нашими подошвами хрустит не только бетонная крошка.
На стенах следующего прохода мы увидели сотни, если не тысячи отпечатков ладоней, сделанных чем-то черным, похожим на мазут или краску. Руки были повсюду, они тянулись от самого пола до потолка, наслаиваясь друг на друга, создавая жуткую иллюзию того, что стены пытаются схватить нас. Никаких надписей, только этот немой, графический крик о помощи или попытка оставить след в месте, которое пожирает память. Жила шел вперед, не оборачиваясь, но я заметил, как он крепче сжал рукоять своего фонаря, стараясь не задевать эти стены плечами.
А через километр нашли ещё одну находку. В нише, прикрытой ржавой решёткой, лежали три стеклянные бутылки, тёмно-зелёные, с выпуклым рельефом на стекле. Пустые, без этикеток. Рядом окурок, настолько древний, что превратился в бурую трубочку, потерявшую всякую форму. Кто-то сидел здесь, пил, курил. Пятьдесят лет назад, шестьдесят, семьдесят?
— Диггеры, да? — спросил военный, кивнув на бутылки.
— Вряд ли, — ответил Жила. — Диггерское движение в Москве началось позже. Скорее всего, рабочие. Или обходчики. Раньше эти коллекторы регулярно проверяли, ходили, осматривали. Потом забросили.
Мы проходили через стыки коллекторов, через переходные камеры, где трубы разного диаметра сходились, как ветви дерева, образуя хитросплетение металла и бетона. В одной из таких камер на стене висела старая схема, выполненная на жести, с выдавленными буквами и линиями. Коррозия съела половину, но кое-что читалось. Названия улиц, номера шахт, стрелки направлений. Жила задержался перед схемой, сверяя свой маршрут.
— Правильно идём, товарищи, — заключил он. — Ещё три километра до пересечения с серой веткой.
Три километра. Цифра, которая утром показалась бы ничтожной, сейчас давила свинцовым грузом. Одно дело двигаться на поверхности, а совсем другое под землёй.