Коренастый выбрался следом, тяжело дыша.
— Всё, братан? — спросил он тощего.
— Всё, — просипел тот.
Ксения ползла за мной. Я слышал, как шуршит ткань куртки по бетону, как её колени скребут по полу, как она дышит, ровно, размеренно, заставляя себя не поддаваться панике. Один раз она тихо охнула.
— Что?
— Ногой зацепилась. Нормально. Иду.
За мной из шкуродёра выполз военный. Он протиснулся молча, экономными движениями, как будто ползал по таким местам каждый день. Отряхнул колени, проверил карманы, убедился, что ничего не потерял. Потом обернулся и подал руку коренастому, который застрял на выходе, упёршись плечом в выступ трубы.
— Тяни, — прохрипел коренастый.
Военный потянул. Ткань куртки затрещала, коренастый выдернулся из узости, как пробка из бутылки, и плюхнулся на пол. Его брат, тощий, лежал рядом, хватая ртом воздух. Лицо синюшное, очки запотели.
— Ненавижу, — просипел тощий, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ненавижу всё это. Тоннели, трубы, бетон. Ненавижу.
— Бетон тебя тоже не очень любит, — пробурчал его брат, растирая ушибленное плечо.
— Это не смешно.
— Я не шучу.
Они посмотрели друг на друга. Тощий снял очки, протёр рукавом, надел обратно. Коренастый протянул ему руку. Тощий взялся и поднялся, покачиваясь. Они стояли лицом к лицу, два разных тела с одной фамилией, один широкий и приземистый, другой длинный и худой, и между ними проходил ток, невидимый, но ощутимый. Братская связь, которая не нуждалась в словах.
За ними из шкуродёра выбралась мать подростка. Она ползла на одной здоровой ноге, подтаскивая левую за собой, и когда наконец выбралась, легла на бок и несколько секунд просто лежала, закрыв глаза. Её сын выполз следом, подсел к ней, положил руку на спину.
— Мам, ты как?
— Нормально, — ответила она привычным «нормально», которое у всех нас давно перестало означать что-либо. — Просто полежу минуту.
Она полежала минуту. Потом встала, опираясь на сына. Лицо белое, как штукатурка, губы бескровные. Но встала. И пошла.
Когда мы выбрались из шкуродёра. Коллектор расширился, потолок поднялся, и я выпрямился, чувствуя, как хрустит каждый позвонок.
Жила проверил дозиметр.
— Ноль-один. Стабильно. Хорошо.
Мы шли. Час за часом, километр за километром. Привалы каждые сорок минут, потом каждые тридцать, потом каждые двадцать. Люди выматывались. Ксения спотыкалась чаще. Тощий в очках дышал всё тяжелее. Мать подростка хромала уже на обе ноги, и сын по сути вёл её, обхватив за талию. Анатолий в тапках стёр подошвы до крови, я видел бурые отпечатки на бетоне там, где он проходил. Лена несла Дашу на руках на отдельных участках, когда девочка совсем выбивалась из сил, а потом опускала, потому что сама уже не могла.
Егор помогал. Он разрывался между Таней, матерью подростка и Леной с Дашей. Подставлял плечо, нёс рюкзаки, поддерживал на трудных участках. Я видел, как он устал. Лицо серое, землистое, губы обветрены, тёмные круги под глазами. Но он продолжал, потому что по-другому не умел. Или не хотел.
Военный также помогал, без лишних слов. Подхватывал Дашу, когда Лена уже не могла нести, сажал себе на плечи, и девочка ехала верхом, вцепившись ему в волосы маленькими ладонями. Он нёс её легко, словно она ничего не весила.
Жила не помогал никому. Он вёл. Останавливался на привалах, поворачивался, окидывал колонну взглядом. Ждал. Нетерпеливо, скулы сводило, пальцы постукивали по бедру. Но не торопил, не подгонял, не ругался. Просто ждал, пока последний подтянется, и двигался дальше.
Где-то на очередном стыке коллекторов мы нашли ещё одну находку. Жила остановился, посветил вниз. На полу лежала каска. Строительная, оранжевая, с трещиной поперёк. Рядом обрывок верёвки, карабин и пустая пластиковая бутылка из-под воды. Кто-то здесь побывал, и недавно, судя по состоянию вещей. Диггер? Рабочий? Спасающийся?
Жила поднял каску, повертел, положил обратно. Карабин взял, проверил механизм, сунул в карман. Расточительность в такие времена непозволительна.
Ещё через полчаса мы вышли к вертикальной шахте. Круглая, бетонная, с металлическими скобами, вбитыми в стену, уходящими вверх, в темноту. Сверху тянуло сквозняком, слабым, но ощутимым. Воздух другой, холоднее, суше.