— Вентиляционная, — определил Жила. — Не наша. Идём мимо.
Мы прошли мимо шахты. Даша запрокинула голову, глядя вверх, в чёрный колодец.
— Там небо? — спросила она.
Лена прижала дочь к себе.
— Нет, солнышко. Пока нет.
На одном из привалов, когда все расселись у стен и молча жевали то, что удалось найти, сухари из рюкзака Жилы, глоток воды из фляги, я наблюдал за нашей группой.
Мы изменились. Все. За эти часы подземного марша с людей слетела городская оболочка, та незримая плёнка привычек, манер, социальных масок, которая делает нас «офисными работниками», «студентами», «менеджерами», «мамочками с детьми». Остались тела, усталые и грязные, и лица, на которых проступило что-то первобытное, звериное, не в плохом смысле, а в изначальном. Воля к движению, к жизни, к следующему шагу.
Я видел это в мелочах. В том, как Анатолий, ещё несколько часов назад переминавшийся с ноги на ногу, теперь молча передавал флягу другим, прежде чем отпить самому. В том, как тощий в очках, несмотря на хрипящие лёгкие, нёс рюкзак матери подростка, который та уже не могла тащить. В том, как коренастый, здоровый мужик с руками грузчика, осторожно, почти нежно подсаживал Дашу через высокий порог, придерживая маленькую спину широкой ладонью.
Я тоже изменился, хотя не мог точно определить, в чём именно. Может быть, в том, что перестал думать. Не совсем, конечно, мозг продолжал работать, считать шаги, отмечать трещины на потолке, следить за дыханием Ксении рядом. Но та часть мозга, которая обычно занималась самоанализом, рефлексией, бесконечным пережёвыванием мыслей о прошлом и будущем, эта часть замолчала. Остался только настоящий момент. Следующий шаг. Следующий метр. Следующий вдох. Простота, которая граничила с пустотой и которая, как ни странно, приносила облегчение.
Егор, кажется, переживал то же самое. Мы не обсуждали это, у нас не было слов для такого разговора, и кроме того, произносить вслух означало бы разрушить. Но я замечал, как он смотрит. На Таню, на меня, на людей вокруг. Его взгляд стал проще и одновременно глубже, как будто с глаз сняли фильтр, который раньше смягчал и размывал картинку, делая её приемлемой для цивилизованного восприятия. Теперь фильтра не было, и он видел всё как есть. Грязь, боль, страх, усталость. И красоту, которая проступала сквозь всё это, необъяснимая, неуместная, но живая.
Анатолий шёл, стиснув зубы, оставляя кровавые следы на бетоне, и не жаловался. Лена, казавшаяся мягкой и домашней, несла дочь с упрямством вьючного животного, не позволяя себе даже стона. Тощий в очках, чуть не запаниковавший в шкуродёре, продолжал ползти, идти, переставлять ноги, хотя его лёгкие хрипели, как раздувальные мехи.
Да, определённо, люди оказались прочнее, чем выглядели. Или, может, мир до этого дня просто не давал им повода узнать собственную прочность.
Ксения. Она шла рядом, и с каждым часом дистанция между нами сокращалась. Не физическая, физически мы и так шли плечом к плечу. Другая. Та, что измеряется не метрами, а взглядами, полусловами, случайными прикосновениями, за которые потом стыдно и которых потом не хватает.
Когда мы перебирались через особенно узкий участок, где пришлось протискиваться боком между двумя трубами, раньше горячими, обмотанными лохмотьями теплоизоляции, наши руки столкнулись в темноте. Она не отдёрнула. Я не отдёрнул. Мы так и прошли эти несколько метров, рука к руке, и разъединились только когда проход расширился. И ни один из нас не прокомментировал.
Я мысленно пообещал себе отстраниться. Держать дистанцию. Помогать, потому что помогать необходимо, но не более. Обещание звучало правильно и выполнялось скверно.
***
Коллектор закончился. Мы вышли через очередной гермозатвор, который Жила открыл с привычной сноровкой, в туннель метро. Серая ветка, глубокая заложения, широкий перегон с рельсами, уходящими в обе стороны. Аварийное освещение здесь горело ярче, ровнее. Генератор работал стабильно, и это простое обстоятельство, ровный электрический свет, подействовало на людей как лекарство. Плечи расправились, шаги стали увереннее. Даша подняла голову и посмотрела на лампы с таким выражением, словно увидела звёзды.
— Серая ветка, — подтвердил Жила, сверившись с какими-то ему одному известными ориентирами. — Нам на юго-запад. Четыре станции.
— Четыре, — повторил Егор.
— Четыре. Километров восемь, может чуть больше. Но здесь идти легче. Ровный пол, прямой путь.