— Сколько по времени?
Жила посмотрел на нашу колонну. На хромающую мать подростка, на Анатолия в окровавленных тапках, на тощего с хрипящими лёгкими, на Дашу, которая стояла, покачиваясь от усталости.
— Часа три. Может четыре. С остановками.
Четыре часа. Ещё четыре часа. Я примерно прикинул время. Мы шли с вечера, с перерывами на привалы. Общее время в пути складывалось в цифру, от которой голова кружилась.
Мы двинулись по рельсам. Серая ветка оказалась иной. Не то чтобы легче, но предсказуемее. Прямые перегоны, ровные шпалы, стабильный свет. После извилистых коллекторов с их шкуродёрами, газовыми карманами и мертвецами на полу туннель метро казался просто бульваром.
Первую станцию прошли транзитом. Людей на ней почти не оказалось. Несколько человек, сидящих в дальнем конце платформы, подняли головы, посмотрели на нас, но не окликнули. Видимо, привыкли к проходящим. Или уже не хватало сил на общение.
Вторую станцию тоже миновали без остановки. Здесь народу побольше, может человек пятьдесят. Мужчина в форме сотрудника метро стоял на платформе, сложив руки на груди, и смотрел на нас с выражением, которое я не смог понять. Усталость? Безразличие? Облегчение от того, что мы проходим мимо и не добавляемся к его проблемам?
На третьей станции Жила объявил привал. Здесь оказалось совсем пусто, ни души, погашенное освещение, тишина. Мы расположились на платформе, наконец-то на ровной, гладкой поверхности, не на шпалах и не на бетонном полу коллектора.
Даша уснула. Мгновенно, как выключили. Свернулась калачиком на коленях у матери, сунув большой палец в рот, и отключилась. Жёлтые сапожки с божьими коровками торчали из-под её подогнутых ног.
Мать подростка сняла обувь. Левая стопа распухла, щиколотка вдвое толще нормальной, кожа багрово-синяя.
— Растяжение, — определил военный, присев рядом. — Или надрыв связок. Нужен холод и фиксация. Холода тут хватает, фиксации нет.
Он снял с себя поясной ремень, аккуратно, но плотно перетянул щиколотку. Женщина зашипела от боли, но не отдёрнула ногу.
— Спасибо, — выдохнула она.
Военный кивнул. Сел рядом, привалившись к колонне. Впервые за весь путь его лицо выглядело по-настоящему усталым. Запавшие глаза, серые тени под скулами.
— Как тебя зовут? — спросил я его.
— Дима, — ответил он.
— Антон. Спасибо, что помогаешь.
Он пожал плечом.
— Служба.
Я усмехнулся. Служба. Он уже не на службе. Он такой же беглец, как все мы. Но привычка помогать, видимо, не снимается вместе с формой.
— А ты, — спросил Дима, помедлив, — зачем полез в тоннели? До войны, я имею в виду. Зачем люди лезут под землю, когда наверху нормально?
Вопрос застал меня врасплох. Я задумался. Действительно, зачем? Раньше я отвечал стандартно. Адреналин, приключение, любопытство. Но сейчас, сидя на платформе мёртвой станции после многочасового марша через коллекторы, эти слова казались пустыми оболочками, из которых выветрилось содержимое.
— Не знаю, — ответил я. — Наверное, хотел увидеть то, что спрятано. Город сверху все видели. А снизу нет. Другой мир, другие правила. Там, наверху, ты один из миллионов. А тут ты один. Или вдвоём, втроём. И всё зависит от тебя. Каждый шаг, каждое решение.
Дима кивнул. Медленно, как будто примерял мои слова к чему-то своему.
— В армии так же, — сказал он. — На посту ночью. Ты один. Тишина, темнота. Всё зависит от тебя. Если заснёшь, если прозеваешь, если струсишь. Ответственность.
— Да, — согласился я. — Что-то вроде.
— Только там тебе за это платят, — добавил он без улыбки. — А вы за свои деньги лезете.
— Верно. Идиоты мы, если подумать.
— Идиоты, которые знают дорогу. Сейчас это дорогого стоит.
Он отвернулся и замолчал, и я понял, что для него этот разговор был длинным. Может, самым длинным за весь день.
Привал длился полчаса. Жила разрешил дольше обычного, так как люди дошли до предела. Тощий в очках лежал на спине, раскинув руки, и его грудь поднималась и опускалась с пугающей неровностью. Коренастый брат сидел рядом, положив руку ему на плечо. Бессмысленный жест заботы, который не лечил, но поддерживал.
Анатолий стянул тапки. Подошвы стёрты до дыр. Обе ступни покрыты ссадинами, кровоподтёками, мозолями. Лена сняла свой носок, разорвала пополам и обмотала его ноги. Он поцеловал её в лоб, быстро, молча.