Ксения сидела рядом со мной, привалившись плечом к моему плечу. Не специально, просто так получилось. Усталость стёрла все границы, все условности. Она повернула голову, и её волосы, грязные, слипшиеся, коснулись моей щеки.
— Антон.
— М?
— Когда выберемся… если выберемся… ты будешь искать свою девушку?
Вопрос, заданный без интонации. Ровный, как стена коллектора. Но за этой ровностью пряталось что-то, чему я боялся дать название.
— Буду, — ответил я.
«Наверное, — добавил мысленно. — Если вообще она жива».
— Хорошо.
Она отвернулась. Её плечо отодвинулось от моего. Сантиметр, два, три. Маленькая пропасть.
Я хотел сказать что-то. Но не знал, что. Что-нибудь. Но промолчал, потому что любое слово сейчас стало бы ложью или предательством, а я не хотел ни того, ни другого.
Таня подсела ко мне, пока Егор ходил по нужде. Она редко разговаривала со мной напрямую. Обычно через Егора, и её внезапное присутствие рядом удивило.
— Антон, — начала она, и голос звучал непривычно серьёзно, без обычной лёгкости. — Можно тебя спросить?
— Спрашивай.
— Ты ведь не просто так рядом с ней ходишь.
Не вопрос. Утверждение. Я посмотрел на Таню. Её глаза смотрели без осуждения, но с той прямотой, которая свойственна людям, слишком уставшим для дипломатии.
— Я помогаю, — ответил я.
— Помогаешь, — повторила она. — Ладно. Просто… будь осторожен. С собой. Не потому что она плохая. Она нормальная. Но ты сейчас в состоянии, когда всё чувствуется в десять раз острее. Страх, близость, тепло. Это не настоящее. Это адреналин и стресс.
— Спасибо за заботу, — произнёс я, стараясь, чтобы голос не звучал резко.
— Не злись. Я не осуждаю. Я просто… Егор бы тебе этого не сказал. Он думает, ты взрослый и сам разберёшься. Может, так и есть.
Она встала и ушла обратно к Егору. Я сидел и переваривал её слова. Адреналин и стресс. Может, она права. Может, всё, что я чувствую к Ксении, это химическая реакция организма, цепляющегося за живое тепло посреди холода и страха. Может, через неделю, через месяц, если мы выживем, я посмотрю на неё и не пойму, что нашёл. Может быть.
Но может быть, и нет. И в этом «может быть, нет» скрывалось всё, с чем я не знал, что делать.
На привале Жила подозвал Егора и Крота. Они отошли на несколько шагов и разговаривали вполголоса, но акустика тоннеля играла против секретности, и я разобрал почти всё.
— Люди на пределе, — говорил Жила. — Тощий долго не протянет, у него лёгкие забиты. Женщина с ногой идёт на одном упрямстве, нога распухла вдвое, ещё час, и она ляжет. Мужик в тапках оставляет кровь на каждом шагу, инфекция — это вопрос времени. Девочка держится, но она ребёнок, может отключиться в любой момент.
— Предложения? — спросил Егор.
— Сократить маршрут. Вместо четырёх станций пройти три и подняться раньше. Фон будет чуть выше, но люди доберутся живыми. Если тянуть до запланированной точки, кого-то придётся нести, а это замедлит всех.
— Насколько выше фон?
— Ноль-пять, может ноль-шесть. Против ноль-три на конечной точке. Разница есть, но не критичная для кратковременного нахождения.
— Решай, — пожал плечами Крот. — Ты ведущий.
Жила помолчал. Потёр подбородок. Я видел, как его глаза двигались, изучая нашу группу, оценивая каждого, как механик оценивает состояние двигателя. Этот дотянет. Этот под вопросом. Этот не дотянет.
— Сокращаем, — решил он. — Три станции. Подъём через технический ствол за третьей. Если фон позволит.
— А если не позволит?
— Тогда пойдём дальше. Но я думаю, позволит. Мы достаточно далеко от центра.
Егор кивнул. Крот кивнул. Решение принято. Три простых кивка, от которых зависела жизнь четырнадцати человек.
Они вернулись. Жила не стал объявлять об изменении маршрута. Зачем? Люди и так знали только одно: впереди, и дальше, и выше. Детали маршрута были прерогативой проводника, и никто не пытался оспаривать его решения. Доверие, выросшее из безвыходности, но оттого не менее крепкое.
— Последний рывок. Одна станция. Километра три. Встаём.
***
Последние три километра оказались самыми длинными в моей жизни. Не потому что дорога стала труднее. Перегон шёл прямо, рельсы ровные, свет горел. Но тела наши исчерпали запас. Каждый шаг давался через «не могу», через ноющую боль в ногах, через судороги в икрах, через тупое онемение в ступнях. Ксения шла, глядя под ноги, сосредоточив всё внимание на следующем шаге, потом на следующем, потом на следующем. Я шёл рядом и считал шпалы. Одна, две, три, четыре. Пять. Шесть. Каждая шпала приближала нас к цели. Каждая шпала означала, что мы ещё двигаемся. Ещё живы. Ещё идём.