Глава шестая
Серое небо.
Скобы кончились. Я вытолкнул себя из шахты, упираясь ладонями в края люка, и оказался на поверхности.
Первое, что ударило, это свет. Не солнечный, не электрический. Какой-то промежуточный, тусклый, разлитый по всему небу ровным серо-рыжим свечением, словно кто-то накрыл город матовым стеклом, за которым горела тысячесвечовая лампа. Я даже не сразу понял, откуда этот свет. Потом догадался, что пожары. Далёкие, но обширные, подсвечивающие низкую облачность снизу, превращающие ночное небо в багровый потолок.
Часы показывали довольно позднее время. Значит, с момента удара прошло около семнадцати часов. Семнадцать часов назад здесь стоял октябрьский рассвет. Сейчас стоял октябрьская ночь, но темноты не существовало. Небо тлело.
Я стоял и дышал. Просто дышал. Воздух наверху был другим. После подземелья, после коллекторов с их застоявшейся сыростью, после тоннелей с их бетонной пылью и запахом ржавчины, этот воздух казался одновременно чище и грязнее. Чище, потому что в нём было пространство, объём, движение. Грязнее, потому что к обычным городским запахам примешивалось нечто новое, горькое, тревожное, как привкус расплавленного металла на языке.
Грудная клетка расширилась, будто до этого момента её сжимали стены тоннелей, а теперь отпустили. Я сделал ещё один глубокий вдох, и лёгкие отозвались покалыванием, мелким, неприятным. Воздух был не просто грязным. Он нёс в себе частицы, невидимые, неощутимые, но смертельно опасные, если верить всему, что я когда-либо читал о ядерных взрывах.
— Боже мой, — прошептала Таня.
Егор ничего не сказал. Просто обнял её и стоял, глядя поверх её головы на горизонт, залитый нездоровым багровым светом.
Ксения выбралась следом, и я подал ей руку, помогая встать. Она выпрямилась, повернула голову и замерла.
Крот поднялся последним, вытянув за собой рюкзак. Встал, выпрямился во весь рост. Его массивная фигура на фоне тлеющего неба выглядела как памятник. Он повернул голову налево, направо, медленно, словно сканируя местность, и произнёс всего одно слово, тихо, себе под нос:
— Кранты.
Не вопрос, не восклицание. Констатация. Сухая, окончательная.
Мы стояли на обочине дороги, рядом с невысоким кирпичным зданием, то ли трансформаторная будка, то ли техническое строение. Улица. Асфальт. Бордюрный камень. Обычная московская улица с обычными московскими пятиэтажками по обе стороны, с деревьями вдоль тротуара, с припаркованными автомобилями. Но всё это теперь стало другим.
Стёкла. Ни одного целого окна, ни в одном доме, насколько хватало взгляда. Рамы торчали пустыми глазницами, а в некоторых ещё висели осколки, треугольные, острые, как зубы. Стекло усыпало тротуары, газоны, крыши машин. Под ногами оно хрустело при каждом шаге, тонко, словно идёшь по леднику.
Деревья. Октябрьские деревья, ещё не до конца сбросившие листву. Теперь они стояли голые, обломанные. Крупные ветви вывернуты и переломлены, мелкие сорваны начисто. Стволы наклонены в одну сторону, на юго-восток, указывая направление ударной волны, как флюгеры. Один тополь, массивный, старый, рухнул поперёк дороги, вывернув корни из земли. Корневой ком торчал вертикально, обнажив глинистую подложку с обрывками труб и кабелей.
Автомобили. Десятки машин, припаркованных вдоль обочин, на тротуарах, во дворах. Все мёртвые. Я подошёл к ближайшей, серебристому «Хёндаю», и посмотрел внутрь. Приборная панель тёмная, ни одного огонька. Ключ торчал в замке зажигания. Видимо, хозяин пытался уехать и не смог. Электромагнитный импульс. ЭМИ от ядерного взрыва выжигает электронику, от спутников до автомобильных блоков управления. Всё, что имело микросхему, превратилось в мёртвое железо.
— Мам, почему небо такое? — наконец спросила Даша.
Лена присела перед ней, взяла за плечи.
— Потому что далеко горит, солнышко. Огонь отражается на облаках. Как когда в камине горит, и потолок становится оранжевым. Помнишь?
— Помню. А когда потушат?
— Скоро. Потушат скоро.
Ложь, произнесённая с такой нежностью, что у меня перехватило горло. Никто не потушит. Нечем тушить. Некому. Город горит, и будет гореть, пока не выгорит всё, что может гореть. А потом останется то, что не горит. Бетон, камень, железо, кости.
Рядом стоял старый УАЗ,«буханка», песочного цвета, с грязными бортами. Я машинально отметил, что там карбюраторный двигатель, механическое зажигание, минимум электроники. Такие, возможно, ещё способны завестись. Мысль мелькнула и ушла. Бензин, ключи, дороги, завалы. Не сейчас.