Егор стоял посреди улицы, медленно поворачиваясь на месте, обводя взглядом панораму. Лицо у него окаменело, скулы заострились, губы сжались в тонкую полоску. Таня прижалась к его боку, вцепившись в рукав. Она не смотрела по сторонам. Она глядела в землю, и её плечи мелко тряслись.
Жила стоял чуть поодаль, держа дозиметр перед собой. Экран светился зеленоватым. Он медленно водил прибором по кругу, замеряя фон с разных сторон.
— Ноль-четыре, стабильно, — произнёс он. — С северо-востока чуть выше, ноль-пять. Ветер оттуда, несёт осадки. Нужно прикрывать рот и нос. У кого есть, чем замотаться, замотайтесь.
Я стянул с себя футболку, разорвал на полосы. Одну обвязал вокруг нижней части лица, вторую протянул Ксении. Она взяла, обмотала лицо. Егор сделал то же для Тани и для себя. Крот достал из рюкзака строительный респиратор, нацепил. Жила натянул бафф, спрятав рот и нос.
Мать подростка обмотала лицо шарфом, снятым с шеи. Сыну, Кириллу, как я видел, она оторвала второй край шарфа, и они стояли, связанные этой тканью, как сиамские близнецы.
Лена закутала Дашу в капюшон кофты, натянув его до самых глаз. Девочка смотрела из-под капюшона тёмными бусинами зрачков. Анатолий обвязал лицо рукавом рубашки, оторванным по шву.
Военный, Дима, достал из кармана платок, сложил треугольником, повязал на лицо.
Коренастый в спецовке натянул ворот до переносицы. Его брат, тощий, остался без защиты.
— Держи, — бросил ему запасную тряпку из рюкзака Крот.
Тощий поймал, кивнул, обмотал лицо.
— Э, брат, так не пойдёт.
Егор посмотрел на ноги Анатолия и нахмурился. Тряпичная обмотка на одной ступне, остаток развалившегося тапка на другой. А вокруг, насколько хватало взгляда, тротуары усыпаны битым стеклом, бетонной крошкой, кусками арматуры. Пройти по этому в тряпках означало изрезать ступни в первые же пятьдесят метров.
— Подожди, — бросил Егор и шагнул к ближайшему подъезду.
Дверь висела на одной петле, распахнутая настежь. На площадке первого этажа валялись вещи, выброшенные кем-то в спешке. Разорванный пакет с одеждой, обувь, как мужская, так и женская, детский самокат. Егор перешагнул через этот самокат, присел, порылся в куче. Через несколько секунд выпрямился, держа в руках пару мужских ботинок, тёмно-коричневых, на толстой подошве, потёртых и далеко не новых, но нормальных на вид, не порванных.
— Толя, лови.
Анатолий поймал. Повертел в руках, прикинул размер. Сел на бордюр, осторожно натянул на левую ногу, ту, что в тряпке. Ботинок налез с трудом, давя на распухшие пальцы, но зашнуровался и сел на ступню. Правый тоже. Анатолий поднялся, переступил с ноги на ногу, проверяя ощущения. Поморщился от боли, так как стёртая кожа горела при каждом шаге, но это было совсем другое дело. Подошва держала, стекло не проходило, камни не впивались.
— Жмут, — признался он. — Но терпимо.
— Терпимо, это наше всё, — невесело усмехнулся Егор.
Лена посмотрела на ботинки, потом на Егора, и в её взгляде мелькнула благодарность, быстрая, молчаливая. Она не стала благодарить вслух, просто кивнула и взяла Дашу за руку.
— Жаль у того жмура, внизу. Обувь раскисла, а иначе можно было бы снять, — заметил Крот.
Мы стояли на улице, четырнадцать человек в самодельных масках, и смотрели на мёртвый город.
Справа от нас, у подъезда панельного дома, лежала гора домашних вещей, которые кто-то в спешке вытащил наружу, но так и не решился забрать. Старый торшер с изломанным абажуром, стопки книг, перевязанные бечевкой, детская ванночка, уже наполненная пеплом. На фоне этого хаоса выделялось тело мужчины в спортивном костюме. Он лежал ничком прямо на пороге. Пальцы его правой руки судорожно сжимали связку ключей. Видимо, сердце не выдержало в тот самый момент, когда он пытался закрыть дверь в свою прошлую жизнь.
— Смотрите под ноги, — негромко произнес Жила, перешагивая через растекшуюся по асфальту лужу темной, почти черной жидкости, происхождение которой не хотелось уточнять.
Из-за угла дома показалась фигура. Это была женщина в выпачканном плаще. Она тащила за собой тяжелую дорожную сумку на колесиках. Одно колесо давно отвалилось, сумка скрежетала по бетону, выбивая искры и оставляя длинную борозду в слое осевшей пыли. Женщина не смотрела на нас. Ее взгляд был устремлен куда-то сквозь пространство. Губы постоянно шевелились, беззвучно произнося одни и те же слова.