— Все уходят, — усмехнулся мужчина с канистрой. — Вопрос, с чем.
Его глаза скользнули по нашим рюкзакам. Задержались на рюкзаке Крота, самом большом, набитом доверху.
— Что несёте?
— Личные вещи, — ответил Жила.
— Давайте по-нормальному поговорим, мужики. Без напряга. Времена сейчас такие, что делиться надо. Мы тут территорию держим. Кто проходит, оставляет долю. Считай, таможня.
— Таможня, — повторил Жила, и в его голосе появился тот особенный оттенок, тихий, ровный, который я слышал у него раньше и который обычно предшествовал чему-то неприятному для собеседника. — Быстро вы организовались.
— Жизнь учит.
Крот за моей спиной переместился. Я услышал тихий скрежет, как будто что-то металлическое скользнуло по ткани. Дима тоже сдвинулся, шагнув чуть вперёд и чуть вбок, заняв позицию на фланге. Егор встал рядом с Жилой, плечом к плечу.
Двое «таможенников» с пустыми руками переглянулись. Один достал из-за пояса что-то короткое, блеснувшее в свете далёких пожаров. Нож, складной, с широким лезвием.
— Мужики, не надо на принцип идти, — произнёс канистровый, и его голос стал мягче, увещевающим, как у продавца, который чувствует, что сделка срывается. — Бросьте один рюкзак, и идите. Никто никого не трогает.
Жила молчал. Секунда, две. Потом повернул голову к Кроту, едва заметно, чуть-чуть, но я понял, что это сигнал.
Крот сделал шаг вперёд. Один шаг. Его массивная фигура выдвинулась из-за наших спин и заполнила собой, казалось, весь тротуар. В правой руке он держал небольшой лом, тот самый, который тащил с «Чистых прудов» через все коллекторы. Полтора метра ржавого железа, тяжёлого, увесистого, способного проломить бетон.
Канистровый посмотрел на лом. Потом на Крота. Потом на лом снова. Что-то в его глазах изменилось, потухло, как гаснет спичка.
Дима сделал ещё шаг вперёд. Встал рядом с Кротом. Невысокий, на голову ниже, но в его позе, в развороте плеч, в постановке ног читалось то, что не подделаешь. Боевая подготовка. Умение причинять вред.
— Ребят, — произнёс Егор, и его голос звучал почти дружелюбно, — у нас женщины и ребёнок. Мы не хотим неприятностей. Но и отдавать вам ничего не собираемся. Предлагаю разойтись. Вы, своей дорогой, мы, своей.
Пауза. Долгая, натянутая, как струна. Я чувствовал, как Ксения вцепилась в мою руку, как её ногти впились в кожу. Лена прижала Дашу к себе и закрыла ладонью рот, будто девочка могла закричать и спровоцировать. Ирина стояла за спиной Кирилла, и мальчик, пятнадцатилетний пацан, расправил плечи, загораживая мать, готовый к чему-то, к чему не должен быть готов ни один пятнадцатилетний пацан.
Канистровый облизнул губы. Посмотрел на своих. Те стояли, напряжённые, неподвижные. Тот, с ножом, крутил лезвие в пальцах, нервно, быстро. Но не атаковал. Они считали. Пятеро их, из мужчин боеспособных у нас минимум четверо. Плюс лом. Плюс военный. Не самый выгодный расклад для нападения, тем более в темноте, где можно ошибиться.
— Ладно, — произнёс канистровый. — Идите. Сегодня добрые.
Он отступил на шаг, освобождая тротуар. Двое с сумками подались назад. Тот, с ножом, убрал лезвие, медленно, демонстративно, показывая, что решение принято.
Жила кивнул. Коротко, без благодарности, без угрозы.
— Двигаемся, — бросил он нам, и мы прошли мимо пятёрки, не ускоряя шаг, не оглядываясь.
Я слышал их за спиной, их шаги, их приглушённый разговор. Кто-то из них хохотнул, коротко, нервно. Потом звуки стихли, и мы остались одни на пустой улице.
Крот так и шёл с ломом в руке. Не убирал. Я заметил, что Жила тоже не убрал нож обратно в рюкзак. Он остался в кармане куртки, рукоятью наружу.
— Будет ещё хуже, — тихо произнёс Дима, поравнявшись со мной. — Сейчас они ещё в растерянности. Через день-два организуются. Банды, территории, вожаки. Кто с оружием, тот и прав.
— Ты откуда знаешь?
— Мой ротный рассказывал. Говорил, самое страшное не когда стреляют, а когда перестают. Потому что после стрельбы начинается дележ. А дележ без правил, это всегда кровь.
Я посмотрел на него. Его лицо в полутьме казалось старше, суровее.
— Тебе сколько лет?
— Двадцать.
Двадцать. На год старше меня. И он говорил о ротном, о дележе с таким будничным спокойствием, с каким я рассказывал бы о лабораторной работе по физике в школе.
— Мы дойдём, — произнёс он. — Твоя девушка тоже дойдёт. Она крепкая.