Он увидел нас и остановился. Покачнулся, упёрся арматуриной в землю, как тростью.
— О-о, — протянул он, щуря мутные глаза. — Люди. Живые люди. А я думал, все уже того.
— Мы проходим мимо, — привычно ответил Жила.
— Мимо, мимо, — закивал пьяный. — Все мимо. Все бегут. Крысы с корабля. А я остаюсь. Я никуда не побегу. Это мой город. Мой район. Тридцать пять лет здесь живу. Родился, вырос, женился, развёлся. И помру здесь. А вы бегите, бегите.
Он взмахнул арматуриной, неуклюже, как дирижёр с палочкой, и чуть не потерял равновесие.
— Мужик, ты бы в подвал шёл, — посоветовал Крот. — На улице радиация.
— Да нассать мне на вашу радиацию! — вдруг заорал пьяный, и его лицо исказилось, перекосилось, и за маской хмельной бравады проступило то, что он прятал.
Ужас. Голый, нечеловеческий.
— Нассать! Жена моя в центре была, на работе! На Пресне! Поняли, на Пресне! А там прямое попадание! Прямое! Там ничего нет! Ничего!
Он замахнулся арматуриной, ни на кого конкретно, просто в воздух, и врезал по стене магазина. Кирпичная крошка брызнула в стороны. Ещё удар. Ещё.
Дима шагнул к нему, и я думал, он собирается отобрать арматуру, но нет. Он просто встал рядом и произнёс, негромко, ровно:
— Хватит. Хватит бить.
Пьяный повернулся к нему. Размахнулся и с криком бросил арматуру на асфальт. Она загрохотала, покатилась, замерла. Мужик сел на тротуар, прислонившись спиной к стене, которую только что бил, и заплакал. Не тихо, не сдержанно. В голос, в крик, раскачиваясь вперёд-назад, обхватив голову руками.
Мы стояли и смотрели. Что можно сказать человеку, который потерял жену в эпицентре ядерного взрыва? Какие слова существуют для этого? Я не знал. Никто не знал.
Дима постоял рядом ещё несколько секунд, потом, пожав плечами, повернулся и пошёл обратно к нашей группе. Лицо непроницаемое, как всегда. Но шаг чуть тяжелее, чем обычно.
— Идёмте, — тихо произнёс Жила.
Мы ушли. Плач мужика за спиной затихал с каждым шагом, пока не растворился в общем гуле ночного города.
Мы двинулись дальше по улице. Жила шёл впереди, сверяясь с дозиметром каждые несколько минут. Я заметил, что он держит прибор так, чтобы экран видел только он. Не хотел, чтобы остальные следили за цифрами? Или цифры менялись, и он не желал лишней паники?
Через два квартала мы увидели ещё тела. Трое, у подъезда панельной девятиэтажки. Женщина и двое мужчин. Женщина в халате, тапочках, скрюченная у бетонного козырька подъезда. Один мужчина сидел, привалившись к стене, голова свесилась на грудь. Второй лежал ничком на ступеньках. Одна рука вытянута вперёд, словно полз куда-то.
Я отвёл взгляд. Желудок сжался, поднялся к горлу. Я проглотил горечь и заставил себя идти дальше.
«Нет, здесь уж точно не радиация виновата».
Даша заплакала. Тихо, без рыданий, просто слёзы потекли по щекам, впитываясь в ткань капюшона. Лена подхватила дочь на руки, прижала, зашептала что-то в ухо. Анатолий шагал рядом, и лицо его над тряпичной маской застыло.
— Почему столько мёртвых? — спросила Ксения. — Ведь здесь фон не сильный, как я понимаю.
— Люди, — коротко ответил я. — Паника.
Кирилл, сын хромающей женщины, отвернулся и прибавил шаг, утягивая мать вперёд, подальше от тел. Она охнула от боли в ноге, но не возразила.
Дима шёл молча. Его лицо не выражало ничего. Абсолютный ноль эмоций, и именно это отсутствие выдавало то, что происходило внутри. Я видел такое у людей, которые обучены контролировать внешние проявления. Чем сильнее буря, тем неподвижнее маска.
Тощий в очках споткнулся о кусок бетона, упал на колени. Брат подхватил его, поставил на ноги.
— Целый?
— Целый. Идём.
Мы прошли ещё квартал. Картина не менялась. Разбитые окна, поваленные деревья, мёртвые машины, серый пепел, оседающий на всё. Изредка, между домами, открывался вид на северо-восток, и тогда багровое зарево пожаров вспыхивало ярче, заливая лица красноватым светом, как адский камин.
Между двумя девятиэтажками мы наткнулись на баррикаду. Кто-то перегородил проезд между домами, стащив вместе мусорные контейнеры, лавочки из двора, куски профнастила, сорванные с забора, и даже шкаф, тяжёлый, дубовый, советского производства, который, видимо, выбросили из окна первого этажа. За баррикадой горел костёр, и у костра сидели люди. Четверо мужчин, три женщины у подъезда, несколько детей. Дети спали, закутанные в одеяла, на расстеленных на земле матрасах.