Я отвернулся, закончив.
— Всё, вроде.
Я выпрямился, отряхнул колени. Холод пробирал до костей. Октябрьская ночь, футболка с оторванными рукавами и низом, ветер с привкусом пепла. Гусиная кожа покрыла руки от запястий до плеч. Я потёр предплечья, пытаясь разогнать кровь.
— Антон, — позвал Дима.
Он стоял рядом, расстёгивая куртку камуфляжа. Под курткой оказалась тёплая флисовая кофта, тёмно-зелёная, армейская. Он стянул её и протянул мне.
— Надень. У меня куртка тёплая.
— А ты?
— Я привык. В армии в минус двадцать стояли. Это октябрь, ерунда.
Я взял кофту. Тёплая, мягкая. Натянул через голову. Рукава чуть короткие, Дима пониже ростом, но в целом нормально. Тепло обхватило тело, и я выдохнул, чувствуя, как расслабляются сведённые холодом мышцы.
— Спасибо, Дима.
— Не за что. Ты свою куртку отдал. — Значит, и тебе положено.
Простая логика. Солдатская арифметика, где каждый считает не только свои ресурсы, но и ресурсы товарища. Я кивнул. Кофта грела, и мне стало немного легче, не только физически, но и внутренне, как будто чужая забота, маленькая, практичная, без лишних слов, залатала дырку, которую я не замечал.
Егор сидел на соседней лавочке, обнимая Таню. Она молчала, уставившись в землю. По её щекам текли слёзы, медленно, без всхлипов, просто текли, как вода из неплотно закрытого крана. Егор гладил её по голове и молчал.
Жила проверил дозиметр. Посмотрел на экран. Убрал. Достал снова, посмотрел ещё раз.
— Ноль-три, — сообщил он. — Падает. Ветер гонит облако на восток, от нас. Если продолжится, дойдём нормально.
Мне нужно было сделать кое-что. Уже давно нужно, но я откладывал, потому что вроде как не до того, потому что мир рушился и люди умирали, и заниматься собственными мелкими потребностями казалось стыдным. Но организм не интересовался моральными дилеммами. Он хотел пить, есть, спать и справить нужду. Последнее стало неотложным.
Я отошёл за кусты, на край сквера. Темнота, тишина, только далёкий гул пожаров. Стоял, глядя на багровый горизонт, и думал о странности происходящего. Мир закончился, а мочевой пузырь функционирует по расписанию. Биология не считается с геополитикой.
Вернулся. Ксения сидела на лавочке, подтянув колени, и жевала крекер. Маленькие кусочки, медленно, тщательно. Каждый крекер она разламывала на четыре части и ела по одной, растягивая. Разумно. Неизвестно, когда будет следующая еда.
Я сел рядом, достал свой крекер. Сухой, солёный, безвкусный. Но желудок принял его с благодарностью, отозвавшись урчанием, таким громким, что Ксения повернула голову.
— Извини, — пробормотал я.
— Ничего. У меня так же.
Мы жевали молча, сидя на лавочке в сквере мёртвого города, под небом, которое тлело.
— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не поворачивая головы.
— О чём?
— О том, что я ещё вчера злилась на подругу. Она взяла мой фен и не вернула. Фен, Антон. Я злилась из-за фена. А сейчас подруга, возможно, мертва, и фен расплавился вместе с общежитием, и мне так стыдно за ту злость, что хочется кричать.
— Не кричи. Сбережём силы.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. Все мы злились из-за ерунды. Все. Я ругался с братом из-за того, кто будет мыть посуду. Ругался с девушкой из-за того, что забыл позвонить. Ругался с преподавателем из-за двойки на зачёте. Теперь это всё, пыль. Меньше пыли. Атомы.
— Атомы, — повторила она. — Забавно. Мир превратился в атомы, и наши проблемы тоже.
Мы помолчали. Крекеры кончились. Я открыл бутылку воды, сделал два глотка, протянул ей. Она выпила, вернула. Бутылка стала на треть легче.
— Антон.
— Да?
— Если мы выберемся… если всё каким-то чудом наладится… ты думаешь, мы будем помнить эту ночь?
— Каждую секунду, — ответил я, и это было правдой.
Крот грыз сухарь, сидя на земле, привалившись к фонарному столбу. Жевал медленно, методично, как механизм.
Анатолий пялился в пустоту. Лена сидела рядом, держа Дашу на коленях. Девочка уснула, свернувшись в клубок. Жёлтые сапожки торчали из-под полы материной куртки.
Мать подростка, Ирина, я услышал её имя, когда Дима тихо позвал:«Ирина Сергеевна, выпейте воды», лежала на лавочке, вытянув распухшую ногу. Лицо серое, измождённое, с синими тенями под глазами. Но сами глаза открыты, и в них упрямство. Твёрдое, несгибаемое, материнское.