Сам же Дима сидел на корточках, прислонившись к дереву. Закрыл глаза. Дышал ровно. Отдыхал, как обученный, используя каждую секунду привала для восстановления.
Тощий в очках лежал на траве, раскинув руки. Грудная клетка ходила ходуном. Хрипы стали громче. Его брат сидел рядом, положив руку ему на живот.
— Лёнь, ты как?
— Задыхаюсь.
— Опять астма?
— Ингалятор дома остался. На тумбочке. Рядом с будильником.
Голос у тощего, Лёни, тонкий, свистящий, с паузами между словами.
— Может, в аптеке найдём по дороге, — пробормотал коренастый.
— Может.
Я запомнил: аптека. Если попадётся, то нужен ингалятор. Я не знал точно, какой, но запомнил.
Привал кончился. Мы поднялись и пошли дальше.
Следующие несколько кварталов тянулись довольно однообразно. Дворы, арки, проулки. Однообразие нарушалось деталями, от которых хотелось зажмуриться и бежать.
Пожар в многоэтажке. Три верхних этажа двенадцатиэтажного дома горели. Огонь выбивался из пустых оконных проёмов, языки пламени лизали фасад. Внизу, у подъезда, валялся различный хлам. Мебель, коробки, одежда. Люди выбрасывали из окон, пытаясь спасти, или просто в панике кидали вниз всё подряд. Рядом лежал матрас, двуспальный, цветастый, как клумба.
На парковке около торгового центра стояли машины, штук тридцать. Все мёртвые. Одна «Газель», грузовая, с надписью «Свежие овощи» на борту, накренилась. Задние колёса провалились в яму, которой раньше не существовало. Асфальт просел, обнажив трубы водопровода.
Мы нашли аптеку. Точнее, то, что от неё осталось. Витрина разбита, дверь сорвана с петель. Внутри бардак. Полки опрокинуты, упаковки рассыпаны. Кто-то уже побывал здесь, но не всё взял. Жила кивнул, и мы с Кротом вошли.
Я шарил по полкам, выгребая всё, что мог опознать. Бинты, несколько рулонов. Йод, флакон. Анальгин, две пачки. Активированный уголь. Пластыри. И, в самом углу, за опрокинутым стеллажом, ингалятор. Сальбутамол. Я схватил его, проверил, что баллон не пустой. Распылитель работает.
— Крот! Ингалятор нашёл.
— Бери.
В нос бил запах лекарств, спирт и что-то приторное, разлившееся из разбитых флаконов. Ноги хрустели по стеклу и пластику. Я присел за перевёрнутым прилавком и принялся перебирать содержимое, попутно прислушиваясь к звукам снаружи.
Крот работал быстро, эффективно, как опытный мародёр. Хотя он не был мародёром, он был диггером, а диггер привык действовать в условиях ограниченного времени и пространства. Хватать нужное, игнорировать лишнее, уходить. Он набивал рюкзак, не разбирая упаковки, просто сгребая с полок всё, что выглядело полезным.
— Антибиотики ищи, — бросил он мне, не оборачиваясь. — Амоксициллин, цефтриаксон, что найдёшь. И перекись. Обязательно перекись.
Я нашёл перекись. Два флакона, пластиковых, по сто миллилитров. И упаковку амоксициллина, вскрытую, но почти полную, не хватало двух таблеток из двадцати. Сунул в карман.
В дальнем углу аптеки обнаружилась подсобка. Дверь заперта, но Крот дёрнул ручку, и хлипкий замок вылетел. Внутри, на стеллажах, стояли коробки. Бинты, шприцы, упаковки с ватой, йод, зелёнка. Нетронутый запас.
— Бинго, — пробормотал Крот, и принялся набивать рюкзак.
Я набрал столько, сколько влезало в карманы и рюкзак. Бинты, пластыри, упаковку ибупрофена, мазь от ожогов, ещё один ингалятор, на запас. Когда я выбрался обратно на улицу, Ксения посмотрела на мои оттопыренные карманы и чуть усмехнулась.
— Как хомяк.
— Хомяк, который ходит на двух ногах и несёт медикаменты. Самый полезный хомяк в постапокалипсисе.
Она фыркнула. Тихо, коротко. Почти смешок, и от этого звука что-то внутри потеплело, хотя на улице было два градуса и ветер нёс пепел.
Я подошёл к тощему Лёне, протянул ингалятор. Он посмотрел на баллончик, потом на меня. Его глаза за треснувшими стёклами очков расширились.
— Салбутамол, — прочитал он. — Боже.
Он схватил ингалятор, встряхнул, сделал два вдоха. Через минуту его дыхание выровнялось, хрипы отступили. Его брат, Михаил, посмотрел на меня и молча протянул руку. Я пожал.
Мы двигались дальше. Город менялся. Чем дальше на юго-запад, тем меньше разрушений, тем целее дома, тем реже тела на улицах. Ударная волна слабела с расстоянием, и здесь, в пяти-шести километрах от предполагаемого эпицентра, она уже не убивала напрямую, а только выбивала стёкла и ломала деревья.