Дима шагал. Ровно, неутомимо. Единственный, кто, казалось, мог идти ещё столько же. Я заметил, как он периодически оглядывается, пересчитывая людей, точно так же, как Крот. Два профессионала, каждый со своей стороны колонны.
Промзона кончилась. Мы вышли к насыпи. Высокая, бетонированная, с металлическими ограждениями наверху. МКАД.
Жила полез первым, цепляясь за бетонные плиты. Добрался до ограждения, перебрался. Мы за ним, по одному. Помогая друг другу, подтягивая, подсаживая. Дашу передавали из рук в руки, как драгоценную ношу. Ирину поднимали вчетвером. Егор, Дима, Михаил и Крот.
Ксению я поднял сам. Она обхватила меня за шею, я подтянул её к ограждению, перевалил через перила. Теперь мы стояли на МКАД.
МКАД встретил нас не тишиной, а жутким, многоголосым звуком. Это был не шум машин, а гул тысяч человеческих голосов, перемежающийся плачем, выкриками и скрежетом металла. Когда мы выбрались на насыпь, перед нами открылась картина, достойная кисти Данте. Восемь полос движения были забиты стальным ломом. Машины стояли бампер к бамперу, образуя бесконечные лабиринты.
Между ними, словно муравьи, двигались люди. Тысячи людей. Большинство шли пешком, толкая перед собой тележки из супермаркетов, нагруженные узлами и канистрами. Кто-то пытался ехать на велосипедах, лавируя между зеркалами автомобилей. На разделительной полосе горели костры, люди грелись у огня, сжигая покрышки и обивку сидений. Черный, вонючий дым поднимался к небу, смешиваясь с багровым заревом.
— Держимся вместе! — прокричал Егор, перекрывая гул. — Крот, хватай Ирину! Дима, Таня — в центр группы!
Мы влились в этот поток. Здесь было тесно. Люди толкались, ругались, кто-то пытался прорваться вперед, работая локтями. Я видел мужчину, который тащил за собой огромный плазменный телевизор, обмотанный скотчем, он безумно озирался по сторонам, словно эта вещь все еще имела какую-то ценность.
— Дорогу! — кричал кто-то сзади. — Дайте дорогу!
Группа мужчин в камуфляже прокладывала себе путь, грубо отталкивая беженцев. У одного из них в руках был охотничий карабин. Они прошли мимо нас, обдав холодными взглядами.
— Видишь? — Жила кивнул в сторону вооруженных. — Скоро здесь начнут стрелять за глоток воды.
Мы пробирались через завалы машин. В одной из них, в шикарном «Мерседесе», сидела женщина. Она была идеально причёсана, на шее поблескивал жемчуг. Она просто сидела за рулем, глядя прямо перед собой в лобовое стекло, а ее руки были намертво сжаты на кожаной обивке руля. Женщина будто чего-то ждала. Может того, что неработающий светофор переключится на зелёный?
— Господи, — выдохнула Ксения, закрывая глаза.
Мы перелезали через капоты. Под ногами хрустел пластик разбитых фар. В кювете лежала перевернутая фура, а из ее разорванного борта высыпались сотни коробок с обувью. Люди копошились там, словно насекомые, подбирая кроссовки, споря из-за размеров, не замечая, что в кабине фуры все еще зажат водитель.
На другой стороне МКАД поток людей начинал растекаться по мелким дорогам и тропинкам, ведущим в область. Мы наконец спрыгнули с насыпи на мягкую, покрытую пеплом землю Подмосковья. Здесь стало тише. Голос огромной толпы остался позади, превратившись в глухое ворчание.
— Мы вышли, — произнес Анатолий. — Мы действительно вышли из этого ада.
Жила посмотрел на часы, потом на дозиметр.
— Мы только в предбаннике, Толя. Настоящий ад еще догоняет нас ветром с востока. Идемте, нам нужно найти укрытие до того, как начнется дождь. Если пойдет дождь — это будет конец.
На другой стороне начиналось Подмосковье. Поля. Деревья. Низкая застройка вдалеке. Воздух здесь пах иначе. Чуть меньше гари, больше земли, мокрой осенней травы, опавших листьев. Я вдохнул глубоко, и лёгкие обожгло холодным, почти чистым воздухом.
Жила замерил.
— Ноль-два. Почти норма. Хорошо.
Слово «хорошо» из его уст прозвучало как награда. Мы прошли пятнадцать километров по поверхности, через мёртвый город, через дворы, трупы, пожары, пепел. И вышли туда, где фон приближался к допустимому.«Хорошо» стоило того.
— Привал, — скомандовал Жила. — Двадцать минут.
Мы рухнули на обочину, на жёсткую октябрьскую траву. Я лёг на спину и посмотрел в небо. Облака здесь тоньше, и сквозь рваные прорехи виднелись звёзды. Настоящие звёзды, белые, холодные, равнодушные к тому, что произошло под ними.