Тело гудело. Не болело, уже не болело, перешло через боль в какое-то новое состояние, где каждая мышца онемела и существовала отдельно, как деталь механизма, работающего на последних каплях масла. Ноги превратились в деревянные протезы, ступни горели, несмотря на берцы и носки, а спина ныла от рюкзака и от того, что полдороги я нёс на себе часть веса Ксении.
Рядом со мной лежал Егор. Он тоже смотрел на звёзды, и его дыхание, глубокое, ровное, успокаивало, как звук прибоя. Таня свернулась калачиком рядом, прижавшись к его боку, и, кажется, мгновенно уснула, потому что её дыхание стало тихим и мерным.
Анатолий сидел на траве, держа ноги на весу, чтобы не касаться холодной земли ранеными ступнями, пускай и через подошву. Лена рядом, с Дашей на руках. Девочка спала, глубоко, крепко, как только дети умеют спать, проваливаясь в сон мгновенно и полностью, отключаясь от мира, который причинил столько боли.
Ирина лежала на спине, распухшая нога вытянута и чуть приподнята, подложен рюкзак. Кирилл сидел рядом, обхватив колени. Не спал. Смотрел в темноту, настороженно, как часовой. Пятнадцатилетний мальчик на посту, охраняющий сон матери. Я подумал, что он повзрослел за эти сутки больше, чем за все предыдущие годы.
Лёня лежал ничком, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Его дыхание, ровное после ингалятора, слегка посвистывало, но без хрипов. Михаил сидел рядом, прислонившись к столбику ограждения, и его тяжёлые веки то опускались, то поднимались. Борьба со сном, которую он проигрывал медленно и неотвратимо.
Жила не лежал. Он сидел чуть в стороне, на обочине, и смотрел на дорогу. Туда, откуда мы пришли. На далёкое багровое зарево Москвы, размазанное по горизонту, как грязный закат. Его лицо в этом свете казалось неподвижным, жёстким, без единой трещины. Но я заметил, как его правая рука лежит на земле, ладонью вверх, пальцы расслаблены, и в этой расслабленности читалась усталость, которую он не позволял себе показать никогда.
Я подумал о том, что Жила не упоминал свою семью ни разу. Ни жену, ни дочь. Ни разу за все эти часы. Он вёл нас, командовал, принимал решения, замерял фон, выбирал маршрут. Делал всё, что должен делать проводник. И ни разу, ни единым словом, ни единым жестом, не выдал того, что творилось у него внутри. Я не знал, где его семья. В Москве? За городом? В безопасности? Под завалами? Он не говорил, и никто не спрашивал, потому что спросить означало бы заставить его чувствовать, а чувствовать для Жилы сейчас было непозволительной роскошью. Он не мог позволить себе быть человеком. Он был проводником. Функцией. Инструментом спасения четырнадцати жизней.
И от этого осознания мне стало больнее, чем от содранных ног и ноющей спины.
Крот подошёл к Жиле, сел рядом. Они переговорили, тихо, неразборчиво. Крот что-то спросил, Жила ответил одним словом. Крот кивнул. Потом положил свою огромную ладонь Жиле на плечо, на секунду, не дольше. Жила не отстранился. Не посмотрел. Просто принял. И Крот убрал руку, и они сидели рядом, молча, два силуэта на обочине шоссе, под звёздами, которым было всё равно.
Ксения легла рядом, на бок, подтянув колени. Её дыхание постепенно выравнивалось.
— Звёзды, — прошептала она.
— Да.
— Красиво.
Я не ответил. Красиво. Да. Звёзды ничего не знают. Им всё равно. Они горели миллиарды лет до нас и будут гореть миллиарды после. Атомная война, гибель города. Сколько-то миллионов жизней, обращённых в пепел, а Сириус светит с прежней яркостью, и Полярная звезда стоит на месте, как всегда.
Егор подошёл, сел рядом.
— Что дальше? — спросил он, обращаясь к Жиле, который расположился в пяти шагах.
Жила приподнялся на локте.
— Дальше идём по Калужскому шоссе. На юго-запад. Троицк, Подольск, дальше. Чем дальше от Москвы, тем чище. Ищем укрытие, деревню, посёлок, любое поселение, где есть крыша, вода и люди.
— Сколько ещё идти?
— Километров двадцать до Троицка. Но не обязательно дотуда. Если найдём что-то раньше, остановимся.
Егор кивнул.
— Люди не выдержат ещё двадцать, — произнёс он тихо, глядя на нашу группу.
— Знаю, — ответил Жила. — Поэтому ищем ближе.
Привал кончился. Подъём дался тяжело. Каждый вставал по-своему. Дима пружинисто вскочил, как по команде «подъём», будто не лежал, а просто ждал сигнала. Крот поднялся грузно, разминая плечи. Егор встал и потянул за собой Таню, которая сопротивлялась сну, как ребёнок, которого будят в школу. Михаил растолкал Лёню, и тот поднялся, покачиваясь, щурясь в темноту.