— К чему ты?
— К тому, что кайфа больше не будет. Теперь изнанка стала лицевой стороной. А лицевой стороны больше нет.
Жила открыл глаза. Посмотрел на Крота. Не ответил. Просто посмотрел, долго, прямо, и в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на согласие, болезненное и тихое. Потом он отвернулся к огню.
Мимо нашего костра прошёл солдат, молодой, безусый, в каске, съехавшей на затылок. Нёс два ведра воды, расплёскивая на каждом шагу. Остановился, поставил вёдра, потёр поясницу.
— Мужики, далеко от Москвы шли? — спросил он, глядя на нас с тем смешанным выражением любопытства и сочувствия, которое я уже привык замечать.
— Из центра, — ответил Егор.
— Из самого?
— Из-под самого. Метро, коллекторы.
— Ого, — присвистнул солдат. — А что там? В центре?
Егор помолчал. Потом произнёс одно слово, вобравшее в себя всё:
— Ничего.
Солдат постоял ещё секунду, потом подхватил вёдра и ушёл, сгорбившись под тяжестью.
Рядом с нашим костром устроилась семья. Мужчина, женщина, двое мальчишек. Мальчишки, восьми и десяти лет, сидели рядом, прижавшись друг к другу, и смотрели в огонь расширенными, неморгающими глазами. Отец, плотный мужик в кожаной куртке, обнимал жену, тонкую, светловолосую, закутанную в одеяло. Она дрожала, мелко, непрерывно, хотя рядом с костром было тепло.
Мужик поймал мой взгляд. Кивнул, молча. Я кивнул в ответ. Ритуал. Два незнакомца, опознавших друг друга как живых, как выживших. Кивок означал «я тебя вижу, ты существуешь, мы оба здесь». Этого хватало.
Ксения тяжело опустилась на поваленное дерево, которое служило скамьей. Ее плечи наконец расслабились, а голова бессильно опустилась на грудь. Огонь жадно пожирал сухие ветки. Они стреляли искрами, которые взлетали вверх и растворялись в черном небе, похожем на перевернутую чашу с дегтем.
— Знаешь, я никогда не думала, что обычное пламя может быть таким красивым, — прошептала она, не открывая глаз, — оно ведь просто горит, но в этом сейчас больше жизни, чем во всей Москве.
Я посмотрел на ее лицо, которое в пляшущих отблесках казалось то молодым и нежным, то старым и изможденным, как у тех женщин на старых фотографиях времен войны. Анатолий сидел чуть поодаль. Он потирал лицо. Его движения казались замедленными и осторожными.
— У кого-нибудь есть вода, просто пара глотков? — спросила Ирина.
Голос её дрожал от сдерживаемой боли. Видно было, что она старалась не смотреть на свою ногу, которая теперь выглядела как бесформенный кусок мяса в грязном бинте.
Кирилл тут же полез в рюкзак. Он достал пластиковую бутылку, в которой на дне плескалась жидкость, и протянул матери, стараясь при этом не задеть ее колено. Мальчик выглядел старше своих лет. В его взгляде появилась та самая решимость, которая обычно свойственна солдатам после первого боя, когда страх уже ушел, а на его место пришло глухое безразличие к опасности.
Рядом с нашим костром сидели ещё люди. Семья, мужчина, женщина, двое детей, мальчишки лет восьми и десяти. Пожилая пара в одинаковых серых пальто. Трое молодых парней в спортивных костюмах. Женщина средних лет, одна, закутанная в одеяло, с пустым лицом.
И тут я спохватился.
Ксения сидела, вытянув вперёд ногу. Лицо бледное, под глазами тёмные полукружья. Бинт на ноге пропитался бурым насквозь.
— Пойдём, — поспешно проговорил я, вскакивая, взяв её за руку. — Медпункт вон там.
Она не спорила. Мы заковыляли к палатке с красным крестом, обогнув два костра и группу военных, которые курили, сбившись в кружок. Я заметил, что Ирина поднялась следом за нами, опираясь на Кирилла. Её левая нога волочилась по земле. Анатолий тоже двинулся за нами, на распухших, окровавленных ступнях, шаркая обувью по жёсткой траве, обернувшись, что-то бросив жене.
У палатки медпункта стояла очередь. Человек десять, может двенадцать. Люди сидели и стояли вдоль брезентовой стенки, дожидаясь приёма. Внутри горел фонарь. Тёплый жёлтый свет просачивался сквозь ткань, и по брезенту двигались тени. Кто-то работал, перевязывал, осматривал.
Я усадил Ксению на землю, у стенки палатки. Она села, вытянув ногу, откинувшись назад на локти. Посмотрела на меня снизу вверх.
— Иди отдыхай. Я подожду.
— Не. Подожду с тобой.
— Антон.
— Подожду с тобой, — повторил я, и она замолчала.
Ирина с Кириллом встали за нами. Анатолий последним. Очередь двигалась медленно. Из палатки вышел мужчина с перебинтованной головой, за ним женщина, прижимающая к груди руку в лубке. Вошла следующая, пожилая, хромающая.