Я стоял и ждал. Усталость навалилась, как бетонная плита, от которой не увернуться. Ноги подгибались. Глаза слипались. Я заставлял себя стоять, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на лагерь.
Пока мы стояли в очереди, к медпункту подошла женщина с ребёнком на руках. Мальчик, года три, может четыре. Он не плакал. Не двигался. Просто висел на руках матери тряпичной куклой. Голова откинута назад, рот приоткрыт. Женщина подошла к палатке и остановилась. Постояла. Потом повернулась к нам, и на её лице я увидел то, чего не хочу видеть больше никогда в жизни. Абсолютное, полное, окончательное отчаяние, выжженное дотла, как земля после пожара.
— Пустите, — произнесла она. — Пожалуйста. Он не дышит. Уже давно. Но может, ещё можно…
Я отступил в сторону. Ксения тоже. Все отступили. Женщина прошла в палатку, прижимая ребёнка к груди. Через минуту из палатки вышел фельдшер, молодой парень в камуфляже с закатанными рукавами. Его лицо было серым. Он постоял у входа, потёр глаза тыльной стороной ладони, потом вернулся внутрь.
Ещё через пять минут из палатки донёсся крик. Женский крик, от которого заледенела кровь. Не истерика, не рыдание. Вой, животный, утробный, идущий из глубины, из того места, где кончается человеческое и начинается что-то древнее, первобытное. Крик матери, потерявшей дитя.
Я зажмурился. Ксения вцепилась в мою руку, ногти впились в кожу. Очередь за нами молчала. Люди стояли, опустив головы, не глядя друг на друга, каждый наедине с этим звуком, который нельзя было не слышать и невозможно было вынести.
Крик прекратился. Наступила тишина, тяжёлая, как свинцовая крышка. Потом из палатки вышла женщина. Одна, без ребёнка. Её руки были пусты, опущены вдоль тела, и пальцы подрагивали, как лепестки на ветру. Она прошла мимо нас, не видя, не слыша, и растворилась в темноте лагеря.
Я стоял и смотрел ей вслед, и внутри что-то хрустнуло, как ветка под ногой, тихо и необратимо.
Через минуту внутрь вошёл солдат, и вышел уже вскоре, держа в руке чёрный пакет, где находилось тело… Маленькое тело. Куда он его отнёс, я понятия не имел. И знать не хотел.
— Следующий, — донёсся голос из палатки.
Усталый, ровный. Голос человека, который уже не может позволить себе чувствовать. Потому что если начнёт, то остановиться не сможет.
— Уже скоро.
Люди всё прибывали. Со стороны шоссе, из темноты, выходили фигуры. По двое, по трое, семьями, одиночками. Часовые окликали, фонари шарили по лицам, и люди проходили к всё новым кострам, садились, ложились, пили воду из армейских канистр, расставленных вдоль дорожки. Кто-то плакал. Кто-то разговаривал, громко, отрывисто, на грани истерики. Правда, большинство молчали.
Вдали, метрах в сорока, я заметил несколько тел. Мёртвые. Как оказалось, марадёры, которых просто пустили в расход. Сейчас не до сантиментов.
Очередь двигалась с мучительной медленностью. Каждый шаг давался Ксении с трудом. Она опиралась на мое плечо, и я чувствовал, как ее пальцы судорожно сжимают ткань кофты. Внутри палатки пахло спиртом, йодом и чем-то еще, приторно сладким и тошнотворным. Этот запах напоминал о подвалах и сырости, от которой мы так долго бежали. Медик сидел за шатким столом, на котором в беспорядке лежали окровавленные инструменты, ампулы с прозрачной жидкостью и какие-то заполненные от руки ведомости, края которых уже засалились.
— Проходи, садись, не тяни время, — буркнул врач, не поднимая головы. — Что беспокоит?
— Нога, — ответила Ксения, опускаясь на раскладной стул. — Мозоль. Содрана.
— Да. Одна из частых сейчас жалоб. Но хоть не лучевая, уже хорошо.
Когда Ксения сняла повязку, он поморщился, потом взял фонарик и посветил на рану. Его лицо при этом не выражало абсолютно ничего, кроме глубокой, свинцовой усталости.
— Грязи набилось много, поэтому будет щипать, — предупредил он, потянувшись за бутылкой с перекисью, — держи ее крепче, парень.
Я обхватил Ксению за плечи. Она уткнулась лицом в мой локоть, и когда жидкость зашипела на ране, превращаясь в грязную пену, она лишь глухо застонала. Врач работал быстро и уверенно. Его движения были отточены тысячами подобных случаев. Он наложил мазь, которая пахла хвоей и химией, а затем обмотал стопу чистым белым бинтом, который в этом грязном месте казался чем-то инородным.