— Он хочет, чтобы мы с Кротом вернулись в Москву и попытались вывести людей. Со станций, из убежищ, из подвалов. Те, кто ещё жив и ещё может двигаться. Нам дадут с собой людей и медика. Оборудование, оружие.
— А ты что? — спросил я.
Жила посмотрел на меня. В свете костра его лицо, сухое, угловатое, казалось высеченным чуть ли не из камня.
Он достал из кармана зажигалку. Она щелкнула, но пламени не появилось. Тогда он просто стал крутить колесико, высекая снопы искр, которые на мгновение освещали его жесткое лицо.
— А знаешь, я ведь всегда хотел уехать из этого города, — вдруг заговорил он, обращаясь скорее к огню, чем к нам, — думал, накоплю денег, куплю домик где-нибудь под Рязанью, буду рыбу ловить, в лесу гулять. А теперь города нет, и ехать мне, по сути, некуда, потому что всё, что я знал, осталось в тех туннелях, по которым мы шли.
Крот хмыкнул, он выпустил струю дыма вверх, и тот смешался с серым туманом, который начал опускаться на лагерь, превращая фигуры людей в неясные очертания.
— Под Рязанью сейчас тоже не сахар, Лёха, — отозвался он, — там небось такие же факелы горят, если не похлеще, так что радуйся, что у тебя под ногами хоть какая-то твердь есть.
Егор посмотрел на них обоих. Его взгляд был тяжелым. Он словно взвешивал каждое их слово, пытаясь понять, насколько они искренни в своем желании вернуться назад, в то пекло, из которого мы только что вырвались.
— Зачем вам это? — спросил мой брат. — Там же смерть одна, радиация, завалы, крысы, которые скоро размером с собак станут. Вы ведь свободны, можете уйти с нами, начать всё с чистого листа.
Жила наконец бросил зажигалку и посмотрел Егору прямо в глаза. В его взгляде не было ни тени сомнения или страха, только странное, пугающее спокойствие.
— Свобода — это когда ты знаешь, что делать, — ответил он, — а я знаю только, как ходить во тьме. Если я останусь здесь, я просто сойду с ума от тишины и этого неба, которое на нас давит. Там, внизу, всё честно, там ты или выжил, или нет, а здесь… здесь нам еще предстоит узнать, что такое настоящий ад.
Фраза прозвучала просто, без пафоса, без надрыва. Констатация факта. Жила знал подземку, как собственное тело. Каждый коллектор, каждый туннель, каждую сбойку и вентшахту. Там, внизу, он полезен. Здесь, наверху, он просто ещё один беженец в грязной куртке.
— Так ты с нами дальше не пойдёшь? — уточнил я, и в своём голосе услышал нотку, которую не ожидал. Сожаление.
— Видимо, нет. Отдохну и завтра распрощаемся.
Я промолчал. Честно признаться, мне оказалось больно расставаться. С Жилой, с Кротом. Они вытащили нас. Провели через каменное чрево мёртвого города, через коллекторы и шкуродёры, через затопленные станции и газовые карманы. Без них мы бы не дошли. Ни один из нас, ни я, ни даже Егор, ни Ксения, ни маленькая Даша в жёлтых сапожках. Хорошие парни. Настоящие. Из тех, кого жизнь проверяет не экзаменами и собеседованиями, а туннелями и дозиметрами.
«И сидели мы сейчас где-нибудь на станции до сих пор».
— Но есть и хорошая новость, — подал голос Крот, выпуская дым через нос. — Утром сюда должны приехать грузовики и автобусы для эвакуации людей. Богданов связался с кем-то из военного округа, обещали транспорт.
— Куда повезут? — спросил Егор.
— На юг. Тула, Калуга, дальше. Там разворачивают временные лагеря. Палатки, еда, медицина. Что-то вроде.
— Что-то вроде, — повторил я.
— Ну, а что ты хочешь? — затянулся Крот. — Курорт? Пятизвёздочный отель? Радуйся, что хоть это есть.
Я не ответил. Лёг на землю, подложив под голову рюкзак. Земля холодная, жёсткая, октябрьская. Сухая трава колола сквозь ткань. Небо над головой затянуто облаками, но в прорехах мерцали звёзды, те же, что и вчера, что и тысячу лет назад. Рядом негромко переговаривались Егор, Жила и Крот. Голоса сливались в ровный гул, как вода в трубах, как ветер в вентшахте.
Я повернул голову. Ксения лежала в нескольких метрах, свернувшись на боку, подтянув колени. Моя куртка натянута до подбородка. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Спит? Или притворяется?
Лагерь гудел приглушённо. Шаги, голоса, треск костров, далёкий рокот генератора от одного из военных грузовиков. Люди подходили, размещались, ложились. Часовые перекликались. Зажигались всё новые и новые костры.
Я закрыл глаза и провалился в темноту, мгновенно, без перехода, словно кто-то выдернул штепсель.