***
Проснулся я от холода. Октябрьское утро, если это можно назвать утром. Небо серое, низкое, без единого просвета. Не обычная осенняя серость, а другая, тяжёлая, мутная, с желтоватым оттенком, словно облака пропитались дымом и пылью. Свет проникал сквозь эту пелену ровный, бледный, без направления, без теней. Воздух пах гарью, сыростью.
Я сел, потирая затёкшую шею. Рюкзак сбился набок, голова лежала на голой земле. Волосы и ухо в грязи. Я протёр лицо ладонью и осмотрелся.
Лагерь разросся за ночь. Людей стало вдвое, может втрое больше. Палатки, костры, группы сидящих и лежащих. За полевой кухней выстроилась очередь, длинная, человек сорок. Дымок из трубы кухни поднимался вертикально. Ветер почти отсутствует.
Жилы и Крота не оказалось рядом. Их рюкзаки исчезли. Место, где они лежали, пустое. Лишь примятая трава.
Они ушли. Не попрощавшись. Или попрощавшись с Егором, когда я спал. Ушли обратно, в Москву, в подземку, вытаскивать людей из каменных нор, потому что это единственное, что умели и единственное, в чём видели смысл. И отчего-то я подозревал, что мы больше никогда не увидимся. Хотя, может, через годы, если годы у нас будут. А может, нет. Подземка, даже без ядерной войны, забирала людей.
Егор сидел у потухшего костра и пил чай из одноразового стаканчика. Рядом стояли ещё три, с паром. Он поймал мой взгляд и кивнул на них.
— Принёс из кухни. Тебе, Ксюхе и Тане.
Я взял стаканчик. Чай, чёрный, крепкий, без сахара. Горячий. Я сделал глоток и почувствовал, как тепло проходит через горло, через грудь, опускается в живот. Простейшее удовольствие, горячий чай. Вчера всё это казалось недостижимой роскошью. А позавчера обыденностью.
— Жила? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Ушли. Часа полтора назад. С отрядом, восемь бойцов и фельдшер. Вернутся или нет, неизвестно.
Я кивнул. Помолчал.
— Он что-нибудь говорил?
— Пожал руку. Сказал:«Не глупите наверху». Всё.
Типично для Жилы. Ни лишнего слова, ни лишнего жеста. Пожал руку и ушёл в темноту. Лёха Жилин, диггер, хозяин подземки. Человек, который спас двенадцать жизней, не считая тех, кого спасёт ещё, и который, скорее всего, никогда не узнает, что я думал о нём с благодарностью, граничащей с восхищением.
Таня проснулась, села, приняла стаканчик от Егора. Отпила, обхватив обеими руками, грея ладони.
Лагерь к этому времени жил своей хаотичной, но уже обретающей структуру жизнью. Военные организовали раздачу еды. Каша из полевой кухни, хлеб, консервы. Очередь двигалась медленно, но двигалась. У медпункта тоже очередь, правда, длиннее, чем ночью. Богданов, грузный, широкоплечий мужик с короткой стрижкой и красным от ветра лицом, ходил по лагерю, отдавая распоряжения. Голос у него низкий, хрипловатый, командирский. Солдаты слушались чётко, без промедления.
Автобусы прибыли около полудня. Два «ЛиАЗа», старых, потрёпанных, но на ходу. Карбюраторные двигатели, без электроники. ЭМИ их не тронул. За ними грузовик,«ЗИЛ», с открытым кузовом, накрытым тентом. Ещё один «Урал» военный.
Вокруг автобусов мгновенно собралась толпа. Не агрессивная, не давящая, но плотная, нервная, с тем особым напряжением, которое возникает, когда слишком много людей хотят одного и того же, а этого одного катастрофически мало. Богданов встал у дверей первого автобуса и заговорил командирским голосом, перекрывая гул:
— Порядок следующий. Сначала матери с детьми до семи лет. Потом беременные. Потом тяжелораненые. Потом пожилые старше семидесяти. Остальные ждут следующий рейс. Попытка пролезть без очереди, недопустима. Без обсуждений.
Мужик в кожанке, тот, с семьёй и двумя мальчишками, шагнул вперёд.
— Моим восемь и десять. Они что, не дети?
— До семи лет, — повторил Богданов. — Критерий возрастной. Ваши сыновья пройдут следующим рейсом.
— Следующим? А когда следующий?
— К вечеру. Если транспорт придёт.
— Если? А если не придёт?
— Тогда ждём.
Мужик стиснул кулаки, побагровел. Его жена тронула его за рукав, качнула головой. Он выдохнул, отступил. Мальчишки стояли рядом, молча, глядя на солдат у автобуса.
Я смотрел на посадку и думал о том, как быстро простые вещи превращаются в роскошь. Место в автобусе, обычном городском автобусе, битком набитом, с грязными стёклами и скрипящими дверями. Раньше люди жаловались, что автобус опоздал на три минуты. Теперь за место в нём готовы стоять часами, а кто-то, я уверен, готов и драться.