Лёня, тощий, подошёл ко мне, пока мы наблюдали за погрузкой. Его очки, те самые, треснувшие, которые он протаскал через все тоннели, сидели криво на переносице. Дыхание ровное, ингалятор помогал.
— Антон, — позвал он тихо.
— Да?
— Мы с Михаилом, наверное, тоже уедем. Вторым рейсом. Если будет.
— Куда?
— У нас тётка под Калугой. Деревня Мосолово. Если дом цел, если тётка жива, то поживём у неё. Потом посмотрим.
Я кивнул.
— Спасибо тебе, — продолжил он. — За ингалятор. Без него я бы лёг в том коллекторе и не встал.
— Это в аптеке нашли, случайно.
— Случайно или нет, но я дышу. А мог бы не дышать.
Михаил, коренастый, стоял рядом, молчаливый, как глыба. Протянул руку. Я пожал. Хватка крепкая, основательная.
— Бывай, Антон, — произнёс он. — Может, ещё свидимся.
— Может, — ответил я, хотя не верил.
Они ушли к толпе у автобуса. Две фигуры, широкая и узкая, плечом к плечу, как всегда. Братья. Выжившие вместе, уходящие вместе. Я смотрел им вслед и думал о том, что из четырнадцати человек, вошедших в тоннель на «Чистых прудах», рядом со мной остались только четверо. Егор, Таня, Ксения и Дима. Остальные разошлись, разъехались, растворились в сером хаосе нового мира, как капли дождя в реке.
Богданов наконец объявил: первая очередь эвакуации. Женщины с детьми, старики, тяжелораненые. Я стоял и смотрел, как люди поднимались с земли, собирали вещи, скудные, мятые, перемещались к автобусам. Давки не произошло, но напряжение висело ощутимо, как провод под током. Солдаты стояли вдоль маршрута, обеспечивая порядок.
Анатолий с Леной и Дашей уехали первым автобусом. Не знаю, каким образом удалось пролезть Анатолию, но, тем не менее. Я видел, как они поднимались по ступенькам. Анатолий, в забинтованных ступнях и армейских ботинках, бережно нёс Дашу на руках. Лена шла следом, оглядываясь на нас. Она подняла руку, помахала. Я махнул в ответ. Даша из-за отцовского плеча смотрела на нас круглыми тёмными глазами. Потом автобус закрыл двери, и они уехали.
Ирина с сыном отправились вторым рейсом. Кирилл подошёл ко мне перед посадкой, худой, серьёзный, не по годам взрослый.
— Спасибо, — произнёс он. — За маму. Она бы не дошла.
— Ей Дима и Егор помогал, — ответил я. — А Жила вывел. Не мне спасибо.
— Всем спасибо.
Он протянул руку. Я пожал. Его ладонь тонкая, но крепкая. Рукопожатие мужчины, хотя ему пятнадцать. Ирина, стоявшая на костылях, кивнула мне и обняла Егора. Потом они поднялись в автобус и уехали.
Димка, военный, остался с нами. Просто стоял рядом, руки в карманах, наблюдая за погрузкой.
— Ты не едешь? — спросил я.
— Подожду. Мне на Кубань. Оттуда родом. Может, попутка будет на юг.
— Далеко.
— Далеко, — согласился он. — Но дома семья. Мать, сестра. Если живы.
Я кивнул.
Ксения тоже не села ни в один автобус. Стояла рядом со мной, с перевязанной ногой, в моей куртке, и смотрела, как уезжают люди. Я не спросил, почему она не уехала. А она не сказала.
На транспорт не хватало мест для всех. После двух рейсов автобусов и одного грузовика в лагере осталось ещё около полторы тысячи человек. Богданов пообещал следующий рейс к вечеру. Люди сидели, ждали, жевали кашу, пили чай.
Ожидание тянулось бесконечно. Второй рейс автобусов пришёл и ушёл, набитый до отказа. Третьего не обещали до утра. Мы сидели у потухшего костра, который уже никто не подкармливал дровами, потому что дрова кончились, и смотрели на шоссе.
Лагерь за день изменился. Стал грязнее, теснее, тревожнее. Люди, просидевшие сутки на голой земле, без нормальной еды, без тепла, без информации, начинали звереть. Я видел, как двое мужиков сцепились у полевой кухни из-за порции каши. Солдат растащил их, грубо, эффективно, одного толкнул, второго схватил за шиворот. Разошлись, матерясь, но в глазах у обоих горело то, от чего по спине бежал холодок. Не злость, а голод. Тот самый, первобытный, который не рассуждает и не договаривается.
У палаток, на дальнем краю лагеря, кто-то плакал. Не один человек, а несколько, и их плач сливался в тонкий, монотонный звук, похожий на скулёж собачьей стаи. Я старался не слушать, но звук проникал, просачивался, заполнял уши, как вода заполняет раковину.
Егор подошёл к Богданову и о чём-то разговаривал минут десять. Вернулся мрачный.
— Что? — спросил я.