Парень с перевязанной рукой сидел у борта и смотрел в мутное окошко. Рука на перевязи, пальцы распухшие, синеватые. Он не разговаривал, не представился, не смотрел на нас. Просто сидел и ехал.
«Буханка» дребезжала на каждой кочке. Подвеска у неё мягкая, как у кареты скорой помощи, но дорога компенсировала это с лихвой. Ямы, выбоины, куски асфальта, вздыбленные то ли ударной волной, то ли просто от времени. Петрович лавировал, объезжая препятствия, и каждый поворот руля отдавался скрипом металла и стоном пассажиров.
Ехали медленно. Почти всё шоссе оказалось забито брошенными машинами, приходилось лавировать, объезжать, иногда съезжать на обочину. Водитель ругался сквозь зубы, крутя баранку. За окнами тянулся пейзаж, поля, перелески, деревни. Всё серое, приглушённое, словно мир пропустили через фильтр, вытянувший цвета. Небо давило, низкое, мутное, без солнца.
На пятнадцатом километре мы наткнулись на первый серьёзный затор. Грузовик, большой, фурный, лежал на боку поперёк дороги, перекрыв обе полосы. Кабина смята, из-под неё вытекла тёмная жидкость. То ли масло, то ли что-то другое. Рядом стояли ещё несколько машин, уткнувшихся друг в друга, как домино. Столкновение, произошедшее, видимо, в первые минуты после удара, когда ЭМИ вырубил электронику и электроусилители, и машины на полном ходу потеряли управление.
Петрович остановился, вышел, осмотрел. Вернулся, почесал затылок.
— Не проехать. Надо через поле.
Он съехал на обочину, потом на поле. «Буханка» запрыгала по кочкам, как катер на волнах. Нас трясло, мотало, бросало. Ксения вцепилась в скамью обеими руками, стискивая зубы. Таня побледнела. Пожилая женщина прижала сумочку к груди ещё крепче.
Через поле, вдоль лесополосы, мимо каких-то строений, обратно на дорогу. Петрович вырулил ловко, привычно. Видимо, не первый раз проделывал подобное.
— «Буханка», зверь-машина, — прокомментировал он, хлопая по приборной панели ладонью. — Ни электроники, ни мозгов. Зато едет. Всегда едет.
На двадцать пятом километре мы увидели первое тело на обочине. Мужчина в пальто, лежащий ничком, руки раскинуты, как у пловца. Рядом, на траве, чемодан, раскрытый, с рассыпавшимися вещами. Рубашки, книги.
Петрович не остановился. Проехал мимо, чуть прибавив газу.
— Не первый, — пробормотал он. — По дороге сюда видел штук пятнадцать. Может, больше. Кто от радиации, кто от сердца, кто просто лёг и не встал. А кого и убили.
— Убили? — переспросила Таня.
— Ну а что, бывает и такое. Люди сейчас страшнее радиации. Я когда ехал, видел, как группа парней на развилке останавливала машины. С арматурой. Кто не останавливался, в того камнями кидали. Я газанул, проскочил. Но один «Жигуль» перед мной затормозил. Что с ним дальше было, не знаю. В зеркало видел, как двери открыли и водителя вытащили. Бабу его тоже вытащили. Начали срывать одежду.
Тишина в салоне. Только тарахтенье мотора и скрип подвески.
— А полиция? — спросила пожилая женщина, и в её голосе звучала не надежда, а горькая инерция привычки. Как будто она знала ответ, но всё равно спрашивала, потому что спрашивать, это то, что делают нормальные люди в нормальном мире.
— Какая полиция, мать? — мягко ответил Петрович. — Полиция кончилась. Армия есть, местами, очагами. Но полиции нет. И суда нет. И прокурора нет. Никого нет. Только ты и дорога.
И действительно, иногда попадались и неприятные вещи. Почерневшие от огня автомобили, тела на обочинах с огнестрельными. Ублюдки быстро активизировались, грабя бегущих от радиации людей.
На сороковом километре Петрович притормозил. Впереди, на обочине, стояла легковая машина, «Нива», с распахнутыми дверями. Рядом, на земле, сидела женщина, обнимая колени. Молодая, лет двадцати пяти, в тонкой куртке, без шапки. Волосы растрёпаны, лицо опухшее от слёз.
— Подобрать? — спросил Петрович, обращаясь к нам, хотя решение уже принял.
Он остановился. Вышел, подошёл к женщине. Заговорил. Она подняла голову, что-то ответила, показала на «Ниву». Петрович заглянул внутрь. Потом вернулся к нам.
— Одна. Ехала из Чехова. Машина встала, бензин кончился. Сидит три часа. Говорит, мимо проехали четыре машины, никто не остановился.
— Берём, — сказал Егор.
Женщину усадили в «буханку». Она села, сжавшись, между Таней и пожилой дамой с сумочкой. Не благодарила, не разговаривала. Просто сидела и дрожала.