— Задний ход, — скомандовал Дима.
Его голос изменился, став резким, командирским, армейским.
— Петрович, задний ход, быстро.
Петрович врубил заднюю. «Буханка» взревела и попятилась, виляя. Фигуры в кустах шевельнулись. Одна шагнула к дороге. Я увидел лицо, заросшее, тёмное, с провалами глаз.
— Газу! — крикнул Егор.
Петрович крутанул руль, «буханка» развернулась на обочине, подпрыгнув на кочке, и рванула назад, откуда приехала. В заднее окно я увидел, как фигуры вышли на дорогу и стояли, глядя нам вслед. Трое. Одежда тёмная, рваная. У одного действительно что-то длинное в руках, но я не разглядел, ружьё это или палка.
— Чёрт, чёрт, чёрт, — бормотал Петрович, выруливая на параллельную грунтовку.
— Объезжай, — распорядился Дима. — Через поле, через деревню, любым путём. Только не через ту просеку.
— Знаю, знаю.
Мы объехали засаду по просёлочным дорогам, трясясь по колее, по замёрзшей грязи, по краю какого-то оврага, от которого Петрович шарахнулся в последний момент. «Буханка» чуть не завалилась на бок, но выправилась и выползла на ровный участок.
Ксения сидела рядом со мной, бледная, с закушенной губой. Я обнял её за плечи, прижал к себе.
— Нормально, — прошептал я. — Проехали.
— Нормально, — повторила она, но её голос дрожал.
Женщина из Чехова, которую мы подобрали, тихо всхлипывала, прижав ладони к лицу. Пожилая дама с сумочкой сидела прямо, не шевелясь, сжав губы в тонкую линию. Парень с перевязанной рукой впервые за всю дорогу повернул голову и посмотрел на нас. В его глазах промелькнуло что-то, похожее на ужас.
Петрович вывел «буханку» на шоссе через полкилометра после засады. Остановился, вытер лоб рукавом.
— Вот так, — произнёс он. — Вот так теперь ездим. С приключениями.
— Дерево спиленное, — заметил Егор. — Значит, продуманная засада. Не случайные отморозки, а организованная группа.
— Ясное дело. Дорогу перекрыли, ждут, пока кто-нибудь остановится. Подходят, берут что хотят. Если машина не останавливается, могут стрельнуть. Слышал от одного, когда ехал, на Симферопольском так автобус обстреляли. Раненых трое.
— Автобус? С людьми?
— С людьми. Им всё равно. Им нужна машина, бензин, вещи. Люди, бабы.
Мы молчали. «Буханка» тарахтела по шоссе, и каждый поворот казался потенциальной засадой, каждое дерево у дороги, потенциальным укрытием.
На одной из развилок Димка попросил остановить. Петрович притормозил. Указатель, покосившийся, с облупившейся краской, показывал «Тула 80 км» налево и «Калуга 120 км» прямо. Развилка пустая, ни машин, ни людей. Только ветер гонял по асфальту сухие листья и серую пыль.
Дима сидел секунду, глядя на указатель. Потом повернулся к нам.
— Ну что, ребят, — начал он и запнулся.
Видимо, искал слова, а слова не находились. Для человека, который привык к армейским командам, коротким и чётким, обычное прощание оказалось непривычно трудным.
— Пора мне.
— Дим, — сказала Ксения, и он посмотрел на неё. — Ты дойдёшь.
— Дойду, — кивнул он. — Ноги есть, голова на месте. Доберусь.
Егор протянул ему руку.
— Удачи, солдат.
— И вам, диггеры.
Они пожали руки, крепко, с тем рукопожатием, которое бывает между людьми, прошедшими вместе через такое, чего не передать словами. Потом Дима повернулся ко мне.
— Антон. Береги свою девушку.
— Она не…
— Береги, — повторил он, и в его голосе слышалась веселье, которого на лице не было.
Я пожал его руку. Ладонь жёсткая, мозолистая.
— Кофта, — вспомнил я, дёрнув за ворот флисовки, которую он отдал мне ночью.
— Оставь себе. У меня куртка тёплая.
— Дим…
— Оставь. Это приказ.
Он усмехнулся, коротко, скупо, чуть дёрнув уголком рта. Первая улыбка, которую я увидел на его лице за всё время. Потом подхватил вещмешок, перекинул через плечо, открыл дверь «буханки» и спрыгнул на асфальт.
Таня вдруг подалась вперёд и произнесла:
— Подожди.
Она порылась в кармане, достала шоколадный батончик, мятый, деформированный, но целый. Тот самый, который она берегла с самого начала, отказываясь есть.
— Возьми. На дорогу.
Дима посмотрел на батончик, потом на Таню. Взял. Сунул в карман.