— Спасибо.
— Не за что. Береги себя, Дима.
Он кивнул. Повернулся и зашагал по шоссе, в сторону Тулы, ровным, размеренным шагом. Спина прямая, вещмешок на плече, камуфляж потемнел от пыли и грязи. Он не обернулся. Ни разу. Шёл, и расстояние между нами росло с каждой секундой, и его фигура уменьшалась, сливаясь с серой лентой дороги, пока не превратилась в точку, а потом и точка исчезла.
Я смотрел ему вслед и чувствовал то же, что чувствовал, когда Жила и Крот уходили в Москву. Потерю. Не острую, не рвущую, а тупую, глубокую, как боль в старой ране, которая ноет к непогоде. Ещё один человек, ставший частью моей жизни за эти безумные часы, уходил в неизвестность, и шансы увидеть его снова стремились к нулю.
— Поехали, — тихо произнёс Егор.
Петрович тронул «буханку», и мы поехали дальше, к Тарусе, к деревне, к тому, что ждало впереди.
Мы продолжали двигаться дальше. Километр за километром, час за часом. Мотор «буханки» тарахтел ровно, убаюкивающе. Ксения уснула, привалившись ко мне. Её голова на моём плече, пшеничные волосы щекотали подбородок. Я не шевелился, чтобы не разбудить.
Через час езды дорога испортилась окончательно. Асфальт кончился, началась грунтовка, разбитая, в колеях, местами размытая. Петрович ехал на первой передаче, мотор ревел, «буханка» переваливалась с боку на бок.
— За Серпуховом дорога будет получше, — обнадёжил Петрович. — Если не размыло.
Через Серпухов мы не поехали. Петрович объехал его по объездной, через какую-то промзону и дачные участки. Из города тянуло дымом, а на горизонте, за крышами, стояло мутное марево, как над горячей сковородкой.
— Серпухов горит, — констатировал Петрович. — Не весь, кусками. Промзона, торговые центры. Наверное, мародёры поджигают, чтобы скрыть следы. Или просто от безмозглости.
На объездной мы остановились, потому что дорогу перегородил блокпост. Два бетонных блока, поставленных наискось, между ними проезд на одну машину. У блоков стояли трое мужчин в камуфляже, но не военном, а охотничьем, гражданском. У одного карабин, у другого ружьё, третий с топором.
— Стой, — скомандовал тот, что с карабином. — Кто, куда, зачем?
— Транзитом, — ответил Петрович через приоткрытое окно. — Еду в Тарусу. Пассажиры из Москвы, беженцы.
— Документы.
— Какие документы, мил человек? Война была, если не заметил.
Мужик с карабином подошёл ближе, заглянул в салон. Оглядел нас, каждого. Задержался на Ксении, на её лице, на забинтованной ноге. Потом на Егоре, на его широких плечах и настороженных глазах. Потом на пожилой даме с сумочкой.
— Оружие есть?
— Нет, — ответил Петрович.
— Ничего запрещённого?
— Мужик, какое запрещённое? Мы еле живые. Пропусти, не томи.
Мужик с карабином переглянулся с напарником. Тот пожал плечами.
— Ладно, проезжай. Но в город не суйся. В Серпухове сейчас неспокойно.
— А чего так?
— Вчера ночью на Московской улице перестрелка была. Пятнадцать убитых. Местные ублюдки почуяли запах крови.
— Спасибо за предупреждение.
— Не за что. Бывай.
Шлагбаум подняли, мы проехали. Петрович прибавил газу, и «буханка» затарахтела дальше, оставляя блокпост позади.
— Самооборона, — объяснил Егор, обращаясь ко всем, но глядя на Таню. — Местные организовались, чтобы контролировать, кто въезжает, кто выезжает. Логично. В условиях, когда нет полиции, это единственный способ сохранить хоть какой-то порядок.
— Порядок с карабином, — пробормотала Таня.
— Другого порядка сейчас нет.
Мы ехали. Серпухов остался позади, и дорога пошла через холмистую местность, вдоль реки, названия которой я не знал. Берега заросшие, ивы свесились к воде. Река текла, серая, медленная, безразличная к тому, что творилось на её берегах. Вода не знала о ядерной войне. Она просто текла, как текла тысячу лет назад и будет течь ещё тысячу.
На мосту через реку «буханка» чуть не застряла. Мост, деревянный, старый, затрещал под тяжестью машины, и Петрович проехал его на полном газу, не останавливаясь, не раздумывая. Доски прогнулись, одна хрустнула и провалилась, но мы проскочили. За мостом Петрович остановился и вышел. Посмотрел назад, на мост.
— Повезло, — произнёс он. — Ещё бы чуток, и рухнули бы.
— Можно подумать, у тебя был выбор, — заметил Егор.