О вооружённых группах мы слышали всё чаще.
Михалыч, ездивший в Ковров на лошади, которую одолжил у фермера из соседней деревни, привозил новости. Каждый раз всё хуже. В ноябре разграбили два продовольственных склада на окраине города. Военный патруль застрелил четверых мародёров, но остальные ушли. В начале декабря сожгли деревню Хохлово, в двадцати километрах от нас. Приехали ночью, на двух машинах, забрали продукты, скотину, одежду. Кто сопротивлялся, тех избили. Одного убили, мужчину, который вышел с ружьём. Застрелили. Дома подожгли.
Михалыч рассказывал это, сидя за столом в нашей кухне, и его руки, лежавшие на столешнице, чуть дрожали. Не от страха. От злости.
— Бывшие зэки, — говорил он. — Из ковровской колонии. Когда всё посыпалось, охрана разбежалась, и они вышли. Не все, конечно. Многие тихо разошлись по домам, у кого дома остались. Но часть сбилась в стаю. Человек двадцать, может, тридцать. Оружие у них есть, с поста охраны забрали. Автоматы. Пистолеты.
— Автоматы, — повторил Егор. Его голос не изменился, но я заметил, как сузились его глаза и как пальцы правой руки сжались в кулак и медленно разжались.
— Автоматы, — подтвердил Михалыч. — Калаши. Может, и что-то ещё. Хохлово взяли за пятнадцать минут. Приехали, постреляли в воздух, народ попрятался, они забрали что хотели и уехали. Мужика убили, потому что он палить начал. Остальных не тронули. В этот раз.
Михалыч потянулся к кружке с остывшим чаем. Его пальцы, узловатые и грязные, обхватили жесть так крепко, что костяшки побелели.
— Они ведь не просто грабили, — добавил он, понизив голос до хриплого шепота, — они смеялись. Тот парень, которого застрелили, он ведь на колени упал, просил за детей, а они ему в лицо плюнули перед тем, как курок спустить. В людях словно зверь проснулся, причем не благородный хищник, а какая-то падаль, радующаяся чужой боли.
Егор отошел от окна. Тень на стене качнулась, становясь огромной и угрожающей.
— У них есть лидер? — спросил он, глядя на Михалыча в упор.
— Говорят, есть какой-то тип по кличке Седой, — кивнул Михалыч, — бывший конвойный или что-то в этом роде. Знает порядок, знает, как людей строить. У него дисциплина железная. Никто без команды не дернется. Это и пугает больше всего. Это не банда мародеров, это маленькая армия, которая хочет жрать и греться.
— Если у них есть порядок, значит, они будут проводить разведку, — задумчиво потер подбородок Егор, — не попрутся всей толпой в незнакомое место. Сначала посмотрят, сколько нас, есть ли оружие, насколько мы злые.
Михалыч тяжело вздохнул. Его плечи поникли под тяжестью этой новости.
— Нас они уже срисовали, я уверен. Тот человек на холме неделю назад, помнишь? Я еще думал, что охотник из местных. Теперь понимаю, что он прикидывал, сколько дымов над крышами идет. Считал нас, как баранов перед убоем.
— Может быть.
— Да. Зима. Жрать нечего. Когда жрать нечего, люди перестают быть людьми. Ты это знаешь, сержант.
Егор знал. Я видел это по тому, как изменилось его лицо. Не выражение, а текстура. Кожа натянулась, как на барабане, и под ней проступили мышцы, скулы, желваки. Лицо человека, который перестал надеяться на лучшее и начал готовиться к худшему.
В тот вечер, после ухода Михалыча, Егор собрал всех мужчин деревни в нашем доме. Девять человек, включая нас с ним. Михалыч. Степан, мужчина из Электростали, крепкий, лет сорока пяти, бывший сварщик, с руками, которыми можно гнуть арматуру. Его сыновья, Костя и Лёша, восемнадцать и шестнадцать лет. Фёдор, местный, семидесятилетний, сухой, жилистый, охотник с пятидесятилетним стажем. Виктор, беженец, тихий мужик лет пятидесяти, бывший инженер, с мягкими руками и близорукими глазами за толстыми стёклами очков. И Пётр, ещё один местный, молчаливый, кряжистый, работавший когда-то лесником.
Девять мужчин в тёплой кухне, освещённой огнём из открытой печной дверцы. Пар от дыхания. Запах сырых валенок и сигарет.
— Значит, так, — начал Егор, стоя у стены, скрестив руки. — Все слышали про Хохлово. Двадцать километров от нас. Две-три деревни между. Если они идут по округе, мы следующие. Может, через неделю, может, через день. Может, не придут вообще. Но рассчитывать на это глупо.