Я смотрел на их лица, освещенные неровным пламенем печи, и видел, как в этих людях просыпается что-то первобытное. Виктор, который еще неделю назад рассуждал о чертежах и сопромате, теперь прикидывал пропорции горючей смеси. Степан проверял заточку своего топора, пробуя лезвие большим пальцем. Мы переставали быть беженцами и выживальщиками, мы превращались в гарнизон крепости, у которой не было имени.
— Мы не будем ждать их на улице, — продолжал Егор, — каждый дом станет точкой опоры. Если они прорвутся к центру деревни, мы будем бить из окон, из чердаков. Сделаем так, чтобы каждый шаг давался им кровью.
Он замолчал на пару секунд.
— Вопросы? — наконец спросил брат.
— У меня, — поднял руку Фёдор. — Собаки. У меня Полкан, у Петра Жучка. Привяжем на ночь у дороги. Они чужака за полкилометра учуют.
— Хорошо. Это хорошо. Привязывайте. Главное, чтобы не замёрзли.
— И ещё, — помедлил Фёдор. — Силки. Могу натянуть проволоку поперёк дороги, за деревьями. Низко, на уровне голени. В темноте не увидят. Споткнутся.
Егор посмотрел на него. Потом медленно кивнул.
— Делайте.
На следующий день мы начали готовиться. Свалили две берёзы поперёк дороги, метрах в ста от первых домов. Деревья легли крест-накрест, образовав завал. Присыпали снегом, чтобы издалека выглядело как естественный бурелом. За завалом Фёдор натянул проволоку, три ряда, на высоте двадцати, сорока и шестидесяти сантиметров от земли. Проволоку присыпал снегом. Издалека незаметно.
Позиции определили чётко. Фёдор, лучший стрелок, с карабином, за поленницей у своего сарая, в тридцати метрах от завала. Прямой обстрел дороги. Михалыч, с двустволкой, от угла дома Валентины Петровны, с другой стороны дороги. Перекрёстный огонь. Егор, с ружьём, от нашего дома, чуть дальше, с фланга. Если пройдут мимо завала, попадут под его обстрел.
Степан и его сыновья заготовили кирпичи, выломав их из полуразрушенной печи в одном из пустых домов. Сложили на крыше сарая, рядом с позицией Фёдора. Не оружие, но с трёхметровой высоты кирпич в голову, аргумент серьёзный.
Пётр проверил северный выход, тропу через огороды к речке. Расчистил её, утоптал снег, отметил вешками в темноте. Если придётся отступать, каждая секунда на счету.
Я занимался подвалом. Спустился, осмотрел стены, потолок, пол. Каменная кладка, старая, но крепкая. Площадь, метров пятнадцать квадратных. Низкий потолок, так что приходилось пригибаться. Второй выход через погреб, узкий лаз, ведущий в сарай. Из сарая, через заднюю дверь, двор, потом огород, потом тропа к речке.
Я натаскал в подвал одеяла, воду, свечи. Положил нож у входа. Проверил, что лаз в погреб проходим. Пролез сам, вылез в сарае, вернулся. Нормально.
Ксюша смотрела, как я работаю. Стояла у лестницы в подвал и смотрела, и её глаза, голубые, серьёзные, следили за каждым моим движением.
Она спустилась ниже, и я почувствовал запах её волос, в который примешался аромат морозной хвои и мыла. В подвале было сыро, стены плакали холодными каплями, которые застывали на полу ледяными бугорками. Ксюша взяла одно из одеял и начала тщательно расправлять его на лавке, стараясь создать хоть какое-то подобие уюта в этом каменном мешке.
— Ты думаешь, они действительно придут? — тихо спросила она, не глядя на меня.
— Егор уверен в этом, — остановился я, опираясь на лопату, — а он редко ошибается в таких вещах. Лучше подготовиться и зря прождать, чем проснуться от того, что в доме чужие люди.
Ксюша выпрямилась. Её лицо в тусклом свете единственной свечи казалось восковым. Она подошла ближе и положила руку мне на грудь, туда, где под курткой быстро билось сердце.
— Я боюсь не за себя, Антон. Я боюсь за то, какими мы станем после этого. Мы ведь уже не те люди, что приехали сюда в октябре. Ты теперь постоянно сжимаешь кулаки. Этот холод, он не только на улице, он забирается внутрь.
— Мы просто хотим выжить, Ксюша. Это естественное желание.
— Выжить любой ценой? — грустно улыбнулась она. — Ладно. Я принесу из кухни сухари и теплую одежду для детей. Если придется сидеть здесь долго, нужно, чтобы им было чем заняться.
Я смотрел, как она поднимается по лестнице, и чувствовал, как внутри меня растет тяжелый ком. Она была права, мы менялись, становясь жестче, суше, равнодушнее к чужой боли, сосредоточившись только на своем маленьком круге света.