Сорока незаметно оставил общее веселье и спустился в бункер, намереваясь отыскать дверь, к которой бы этот ключ подходил. В серых бетонных коридорах было пусто, все диггеры собрались отмечать в столовой.
Вадим шел и попутно размышлял о том, что все еще не может до конца понять диггерскую логику: у многих из них есть семья и работа, что совершенно не состыковывалось в голове парня с диггерством и защитой мира. Тут бы самому выжить, а не семью прокормить. Так нет же - встречаются и такие диггеры, у которых совсем маленькие дети, но они все равно продолжают спускаться в подземелья, уничтожая мутантов и теней. И даже не задумываются о том, что могут в один прекрасный момент не вернуться... Что вполне реально.
Наконец, минут через десять усердных исканий, Вадим нашел заветную дверь: ключ точно подошёл к замку, как по маслу его открыв. И хотя на ней висел листок с настораживающей надписью от руки "Не влезай, убью!", Вадим осторожно проскользнул внутрь, на ощупь включая свет.
В комнате, довольно уютной и явно обжитой уже давно, царили творческий хаос и беспорядок. Повсюду были разбросаны какие-то книги в ветхих и старинных переплётах, между листами некоторых из них вместо закладок лежали засушенные цветы неизвестных Вадиму растений. Наспех заправленная, хоть и чистая узкая кровать скромно притулилась в углу, тоже заваленная разными книгами. Парень подошёл к столу, осторожно ступая среди всей этой горы ветхого хлама. Не комната, а библиотека какая-то!
На широкой поверхности стола что-то привлекло его внимание, и Вадим взял в руки толстый исписанный альбом. Изначально в нем было листов двенадцать, но по мере накопления их число росло и росло, так что, когда Вадим раскрыл его, все листы разлетелись, медленно опускаясь на пол. Прямо как тогда, когда он открыл папку из сумки Шурина.
На каждом из листов было запечатлено почти одно и то же: длинная когтистая рука, тянущаяся к смотрящему на неё. Иногда она запечатлевалась в других, изломанных позах, а на некоторых набросках было нарисовано непонятное белое существо с гнущимися во все стороны длинными конечностями и слепым, оскаленным в жуткой гримасе лицом. Рисовавший, по видимому, делал это непроизвольно. Как иногда делают люди, когда разговаривают по телефону: потом смотрят, а у них на попавшем под руку листе бумаги какие-нибудь цветочки или загагулины.
Вадим вздрогнул и попятился. Все эти рисунки вновь внушали ему неконтролируемый ужас, напоминая о прячущимся глубоко в душе страхе. Находится здесь дольше у него не было сил. Стены и потолк, казалось, начали сдвигаться над ним, и тепло обсидиана не спасало от этого гнетущего чувства. Мотнув головой и отгоняя наваждение, Сорока развернулся обратно к двери, но тут его внимание привлекло ещё кое-что.
На старом комодике, стоящем чуть в стороне от двери, помимо диггерских вещей и книг лежала запылившаяся рамка для фотографий, лицевой стороной вниз.
Вадим, сам не зная почему, подошёл к комоду и поднял её, переворачивая.
И тут серые глаза его распахнулись.
На фотографии была запечатлена молодая семья: отец, мать и их ребёнок на фоне какого-то парка. Девушка смеётся, обнимая и целуя мужа в щеку, а тот держит на плечах своего маленького сына. Мальчик лет пяти вцепился отцу в темные волосы, по всей видимости, визжа от восторга, что оказался на такой высоте. А молодой весёлый мужчина улыбается в камеру, и его серый счастливый взгляд заставляет Вадима вздрогнуть.
Рамка с фотографией падает на пол, разбиваясь. А комната медленно, но неуклонно заваливается на бок, и перед глазами парня резко темнеет.
...Резкая вспышка на груди отца заставляет существо во мраке закричать, отступая. А сам мужчина падает на колени рядом с окровавленным сыном, в ужасе смотря на зияющую рану, вспахавшую всю грудь и шею.
-Вадимка, ты слышишь меня?! Вадим!!!
Мальчик приподнимает налившиеся неподъемной тяжестью веки и видит испуганное побелевшее лицо и широко распахнутые серые глаза отца.
Это был Шурин.
Вадим закашлялся, задыхаясь и начиная окончательно терять сознание. Ещё минута - и на руках у отца останется только бездыханное тело. Ребенка уже ничто не сможет спасти, только чудо...
И отец это понимает, резко, остервенело сдергивая с шеи то, что лишь несколько секунд назад сияло, подобно сиреневому солнцу.
Черный камень на серебряной цепочке.
-Потерпи, малыш мой, потерпи...- надтреснутым сиплым голосом шепчет он, вдруг до боли прижав камень к открытой ране. Мальчик закричал и забился в его руках, хрипя кровью и получая новую дозу болевого шока.